Книга Мизанабим, страница 81 – Дарья Райнер

Кто же знал, что он внутри такой?.. С кожистыми перегородками и сотнями семечек, похожих на россыпь драгоценных рубинов. Их ещё не тронула гниль, они пахнут сладко и терпко.

Рот вдруг наполняется слюной. Умбра вспоминает, что ничего не ела четверо суток. Только воду пила и настойку, от которой её вывернуло. Неудивительно, что желудок ждёт нормальной еды. Он, бедный, ещё не понял, за что его наказывают.

Убедившись, что доктор занят порошками, она наклоняется и подбирает с тарелки несколько зёрен. Языком и губами. Бесполезные руки держит на коленях.

Кислый сок взрывается во рту. Умбра морщится в первый миг, глотает зёрна поспешно, разжёвывая вместе с косточками. Вкусно. Хочется ещё. Но перед ней опускают стакан.

— Не торопись. Пить залпом не обязательно. Если на дне будет осадок – размешай.

Доктор садится чуть поодаль. Умбре совестно: в её присутствии он не может снять маску и поесть. И вместе с тем хочется как можно дольше оттянуть момент, когда снова настанет пора возвращаться в подвал.

Придерживая стакан обеими ладонями, она выпивает до дна, почти не делая передышек. Жмурится, смакуя на языке сладко-кислый привкус.

— Спасибо.

Луас кивает:

— Посмотрим на реакцию. Возможно, завтра сможешь поесть. Запасов мало, но я смогу достать. Хлеб в городе – сейчас большая редкость, не говоря уж о… чём-то другом.

Он отворачивается. О делах в Клифе лучше расспросить в следующий раз, тем более что Умбра чувствует, как нарастает усталость. Горло саднит, глаза слипаются.

— Это толчёные таблетки? То, что вы добавили?

— Антибиотики природного происхождения, – поясняет он. – Иногда даже плесень – и черви, продуцирующие полезные ферменты – могут оказаться полезны. Продукты их жизнедеятельности способны бороться с инфекцией на клеточном уровне.

— Мне станет легче?

— Я не могу обещать, – голос кажется усталым, измотанным, и Умбра понимает, что пора.

Она встаёт, слегка пошатываясь, но доктор её опережает, спускаясь первым на сей раз, не поддерживая, но готовясь подхватить её внизу, если оступится. Пятнадцать ступеней и тридцать шагов – по два на каждую.

Она забирается под одеяло, колючее и пахнущее болезнью.

— До завтра, доктор, – говорит Умбра. – Это не ваша вина.

Он замирает на лестнице, натянутый как струна. Плечи напряжены. Думает, что ответить. И как. Пустые обещания и подбадривания Луасу претят, а уйти молча кажется грубым.

— Постарайся уснуть.

Люк со стуком опускается.

Умбра закрывает глаза. Внутри живёт так много вопросов, что в голове становится тесно. Ещё жарче, чем прежде.

Он подумал, что она говорит о себе. А она о Латунке. О намалёванном белой краской слове «Карантин» на воротах. О «тупоголовом стаде, нарушающем запреты».

Забавно, что судьба свела её с приезжим врачом. С тем, кто вынужден скрываться и прятать лицо, потому что весь город его ищет – не как спасителя, а как убийцу. С человеком, чьё имя вовсе не Альтред Луас. Во Внешнем круге его называли Врагом.

Теперь он Беглец.

Скат плохо знает Внутренний круг: он ориентируется по наитию, каким-то животным чутьём выбирая проулки и сокращая расстояние от храма до площади Висельников. Нутряки звали её «ярмарочной», но раньше там проводились казни на потеху толпе. Верёвочная петля, изображённая неизвестным художником, красуется на стене дома из красного кирпича – того же цвета, что и стены Крепости.