Книга Чёрный ратник 6, страница 64 – Макс Гато

Значит, десяток бойцов, двое ратников, один паршивый маг и сорок голодных ртов, которые побегут при первом серьёзном отпоре. Если Мышата не врал.

— Теперь про самого Хвата, — я отступил на шаг назад и сел обратно на ведро. Мышата медленно сполз по стене вниз, на пол. — Кто он такой и откуда взялся?

— Сотник и есть сотник, — Мышата снова сплюнул на солому. — Хвастается, что сотню водил у Стрешнева. Как война кончилась, домой ему стало нельзя.

Я молча смотрел на Мышату.

— Он в первый год, — объяснил он, — деревню одну спалил под Кривичами, вместе с народом. Ему за это петля положена, с прощением или без.

Значит, Хват знал, что сдаваться некуда. Такие дерутся до конца, потому что конец у них один в любом случае.

— Крепость он как взял?

— Да никак, — Мышата поморщился от боли, но говорить не перестал. — Она пустая стояла. Мы шли на восток, куда глаза глядят, а тут крепость и никого в ней. Хват сказал: вот и пришли. Ворота поправили, зиму пересидели, а весной он объявил, что теперь он тут барон.

Я только покачал головой. Но следующие слова Мышаты заставили меня замереть.

— Тарусин, — сказал Мышата.

— Повтори, — резко потребовал я.

— Барон Тарусин, — осторожно выдавил из себя Мышата и тут же принялся оправдываться. — Он сам так велел себя звать. Говорит, что он ихней крови, что род тут прежде был, а он последний, кто остался. Мать, дескать, его отсюда родом была.

— И давно он это придумал?

— Да с полгода как, — Мышата поскрёб щетину и опять поморщился. — Раньше просто бароном звался, и хватало. А осенью, как слухи пошли, что имперцы землю за горами делить будут, он и вспомнил вдруг, что он Тарусин.

Полгода. Почти ровно тогда, когда закончилась война и в Москве сели резать восточные земли на куски.

Хват был явно не дурак. Он готовил себе претензию — не настоящую, так хоть словесную. Наследник пресёкшегося рода, законный владетель, вернувшийся на землю предков. Попробуй такого просто зарубить, если он успел донести свою байку хоть до одного имперского писаря.

Я задал ещё десяток вопросов: про караулы, про смены, про запасы в крепости, про то, откуда возят зерно и как часто. Мышата отвечал на всё, и отвечал бойко.

Слишком бойко.

Он мог говорить правду. Мог мешать правду с ложью так, чтобы я поверил. Но это я проверю, сравню с тем, что принесут Соловьёв с Прохором.

Я поднялся и пошёл к двери.

— Со мной-то что будет? — спросил Мышата в спину, обречённо.

— Зависит от того, сколько правды ты мне сказал, — ответил я, не оборачиваясь.

Я вышел из амбара во двор, и там на бревне сидел Ефим. Он сидел, положив руки на колени, и было видно, что сидел он давно.

— Барон, — сказал он и начал подниматься.

— Сиди, — махнул рукой я и сел рядом. — Ты Тарусиных помнишь?

Старик замер.

— Помню, а как же, — хмыкнул он. — Я при них полжизни прожил.

— Какие они были? — спросил я.

— Дык обыкновенные, — Ефим пожевал губами. — Старый барин, Игнатий Саввич, тот справедливый был, хоть и прижимистый. Сыновья у него два, да дочка. Все померли в один год от болезни, с ними всё и кончилось. Вроде бы где-то младший был. Но поговаривали, что он не от барона.

— А из себя какие?

— Рыжие они все были, — Ефим удивился, но все равно ответил. — Как есть рыжие, и барин, и сыновья, и дочка ихняя покойная. Их в Озёрполе так и звали — рыжие господа.