Книга Хроники Менталиста 4, страница 117 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Внутри лежала старая фотография в потемневшей от времени серебряной рамке, защитное стекло которой шло глубокой трещиной через весь правый угол. Граф осторожно протянул ее мне, и я молча взял карточку в руки.

На снимке была запечатлена широкая мраморная терраса с белыми колоннами, за которыми просматривался густой зелёный сад. На ступенях расположились люди. В самом центре возвышался высокий, плечистый мужчина в строгом парадном мундире, с массивным подбородком и крупной орденской звездой на груди. Рядом с ним стояла статная женщина в светлом платье, бережно державшая на руках совсем маленького ребёнка. Чуть позади и в стороне замер молодой парень лет двадцати — он стоял слегка вполоборота к объективу, словно ему было откровенно лень фотографироваться, но его всё же заставили встать в кадр. А дальше тянулась целая шеренга слуг, адъютантов и дам в пышных шляпках — лиц, которые время и старый реактив успели размыть в серые, неразборчивые пятна.

Я долго и въедливо всматривался в жёсткое, точёное лицо мужчины в парадном мундире, но внутри меня не ёкнула ни одна жилка.

Я искренне ждал, что в глубине памяти хоть что-то колыхнётся, вспыхнет древней искрой и подтолкнёт изнутри: вот он, твой настоящий отец. Но в груди оставалось абсолютно пусто, словно я разглядывал картинку в чужом учебнике. Со снимка на меня смотрел совершенно чужой человек — суровый мужик с густыми усами и крупной орденской звездой на груди. Встреть я такого на улице, я бы просто профессиональным взглядом оценил, в каком кармане он носит пухлый кошелёк, и прошёл бы мимо без единой лишней мысли.

— Это ваш отец, — почти шёпотом произнёс Орлов, внимательно следя за моим взглядом. — Ваша мать. Ваш старший брат Александр. А вот это вы.

Старик вытянул сухой, дрожащий палец и прикоснулся пожелтевшим ногтём к треснувшему стеклу прямо над кружевным свертком.

— Летний дворец, ровно за два месяца до демидовского переворота. Это самая последняя фотография, где вся ваша семья запечатлена вместе.

Я наклонился ниже и стал вглядываться в ребёнка. Белое расплывчатое пятно из дорогого шитья, маленькая пухлая ручка мёртвой хваткой вцепилась в кружевной воротник матери, а самого лица из-за старой вспышки толком не разобрать. На этом снимке мог быть я. А мог быть абсолютно любой младенец в Империи, которого богатые родители нарядили в кружева ради красивого кадра.

— Я ничего из этого не помню, — честно сказал я и вернул ему рамку.

— Я знаю, — старик даже не отвёл от меня глаз, продолжая въедаться в моё лицо. — В таком младенческом возрасте себя не помнит вообще никто.

— Тогда зачем вы мне это показываете? — спросил я, опёршись локтями о колени.

Орлов забрал у меня снимок, осторожно уложил его обратно и долго смотрел вниз, сквозь треснувшее стекло. И тут я с чёткостью осознал: старик вовсе не собирается с духом и не ищет красивых фраз. Он искренне боится. Причём боится он не меня и не охраны за дверью — он до ужаса боится того ответа, который сейчас услышит из моих уст.

— Я хочу задать вам всего три вопроса, Ваше Высочество, — проговорил он, и его голос заметно сел, превратившись в глухой хрип. — Это нужно не княжеской разведке. Не генералу Петрушеву и не самому Михайлову. Это нужно мне самому. Мне семьдесят один год, и перед тем как уйти на покой, я хочу точно знать, перед кем именно я сегодня стоял на коленях посреди тронного зала.