Книга Вторая жизнь барышни Софьи продолжается, страница 81 – Нинель Мягкова

Так уж вышло, что до болезни рукоделие матушки Ярекакак раз славилось тонкостью плетения и изысканностью узоров. Общие темы у женщин обязательно найдутся, а если удастся произвести благоприятное впечатление, то госпожа Пшеворская и на мужа может повлиять.

Исход дела со страховкой уже решен, тут мне ничего не надобно. А вот свидетельствовать по поводу поджога в суде господину Пшеворскому придется. И его показания могут стать решающими для Томаша и Войцеха.

Меня все еще тревожила их судьба. Одного пожара в типографии хватило бы, чтобы упечь их за решетку на несколько лет. А тут еще участие в заговоре, контрабанда… Как бы им лет по пятьдесят не навесили. Сохранят жизнь, тут патриарх душой не покривит, но что это будет за жизнь?

Вот и хотелось мне сформировать в обществе немногоболее благоприятное мнение о выходцах из трущоб. Сама виновата, не вычитала толком статью, самой и разгребать последствия.

Все-таки одно дело, если парни пошли на преступление из-за общей порочности и ненависти ко мне лично. И совсем другое — когда позарились на деньги, которыми их поманили настоящие злодеи, а мальчишки находились в крайне стесненном положении, и эти копейки показались им целым состоянием. Монеты разум отшибли. Не оправдание, но все же смягчающее обстоятельство.

Главное, чтобы два паразита догадались убедительно раскаяться. Еще лучше — поплакать в зале суда. Подсказать им, что ли?

Госпожа Воронцовская степенно прогуливалась по залу, поглядывая зорким хозяйским оком, нет ли в чем недостачи. Я отловила ее за рукав.

Подходить первой к незнакомой даме — дурной тон.

— Вы лично знаете госпожу Пшеворскую? Мне бы с ней поговорить недолго, — прошептала я, стараясь выглядеть небрежно. — Мы, к сожалению, не представлены.

— Мы, к сожалению, представлены. — хмыкнула госпожа Воронцовская и понизив голос добавила: — Смотри не пожалей.

Причину такого замечания я поняла сразу. Трещала госпожа Пшеворская не замолкая. Но зато и познакомиться с мастерицей не отказалась, и на тему кружев переключилась с отчетливым восторгом. Судя по лицам сопровождавших ее сестер и подруг, слово это им уже набило изрядную оскомину. А тут новая собеседница, да еще и разбирающаяся в предмете!

— Вот, настоящее саксонское! — госпожа Пшеворская покрутилась, демонстрируя тончайшую шаль, укутывавшую ее плечи.

Госпожа Ковальская поцокала языком, наклонилась поближе, разглядывая узор, и с достоинством поправила собственную, шерстяную.

— Узор саксонский. А плели у нас. Я даже догадываюсь, кто, — хмыкнула она.

Стоило речи зайти о знакомых, привычных вещах, как вся робость с матушки Ярека слетела напрочь.

Пауза повисла многозначительная и тяжелая.

Я уж засомневалась, что поступила благоразумно. Сейчас как подерутся (а перевес точно будет на стороне госпожи Пшеворской — в ней одной массы раза в три больше), как сорвут все торжество…

— Как у нас? Кто⁈

— Есть у меня одна знакомая. Я ее сама учила в свое время, потому руку признаю, — степенно выдала госпожа Ковальская.

Сташевский за моим плечом давился совершенно неуместным в данной критической ситуации хохотом.

Надувшаяся было для долгой тирады госпожа Пшеворская шумно выпустила воздух из-за щек и вцепилась в рукав госпожи Ковальской, как репей в собачий хвост.