Книга Жестокие чувства, страница 63 – Агата Лав

И что я тогда буду делать? Как буду выбираться из его мира? Когда это будет не просто секс, драйв, красивые ухаживания и влюбленность, а чувство, которое сметет все и пересоберет меня.

Что я буду делать?

А если я увижу его кровь? Много крови? Летально много… Не хочу.

Я не переживу этого.

Герман правильно указал на мою болевую точку. Меня забрали из детдома в семью, а потом вернули назад. Я знаю, каково это, когда дают надежду, когда кажется, что сбылась главная мечта и теперь будет только счастье и любовь, а потом… пустота. Такая глухая и ноющая, что даже слез нет.

Я не хочу проходить через это во второй раз.

Я не хочу учиться любить.

Не с Германом.

Наши дни

Конечной точкой маршрута после того, как приземляется самолет, становится загородный дом. Машина выруливает с широкой трассы, и асфальт под колесами сменяется гладкой плиткой частной дороги, уводящей нас все дальше к холмам пригорода Стамбула.

Город с его шумом, плотным воздухом и ритмом мегаполиса остается позади. Вокруг сгущается закат, окутывая местность в теплое янтарное свечение, и я ощущаю, как мой пульс глухо стучит – в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Мы поднимаемся выше и выше, и перед нами открывается сумасшедшая панорама. С этой высоты виден кусочек Босфора, будто вырезанный из глянцевой открытки. Я замечаю дом, огромный и немного вычурный, как полагается в этих краях. Его фасад со множеством больших окон, отражающих пылающее небо, отделан в теплых тонах песчаного камня, а за ним тянутся деревянные террасы, увитые глицинией.

У въезда в дом нас встречает человек в униформе. Он открывает массивные кованые ворота и без слов кивает. Потом распахиваются другие двери, стучат колесами чемоданы… Охрана ведет нас внутрь, и я оглядываюсь. Смотрю на роскошные кипарисы и золотые блики на воде и чувствую ветер, который будто хочет усыпить.

Но я не сплю.

Я помню, кто сейчас лежит в машине без сознания.

Хотя Герман уже должен был прийти в себя…

И Барковский. Что с ним сейчас?

Я больше не видела их, как мы вышли из самолета.

— Добро пожаловать, – говорит Лебедев, когда мы входим в дом.

Больше у него нет времени на общение, он отлучается по делам, а один из его помощников пытается навязать мне экскурсию по дому.

— Просто покажите, где здесь можно отдохнуть, – бросаю ему.

Мы минуем просторные интерьеры, наполненные светом и роскошью, и выходим к высоким двойным дверям хозяйской спальни. Я скрываюсь за ними и даже не оглядываюсь по сторонам. Вместо этого прохожу к окну и слежу за тем, что происходит на улице. Машин становится больше, вдалеке паркуются еще два седана. Из них выбираются грозные мужчины, которые только усиливают мою тревогу.

Я не отхожу от окна. Прячусь за занавеской, словно это может спрятать и мои мысли, и дрожь внутри. Вижу, как мужчины в черных костюмах курят, переговариваются, иногда смеются, и от этого смеха становится только страшнее.

Я чувствую себя слабой и уязвимой в чужом доме, в другой стране, в этой ситуации. Моя реальность раскололась, когда я увидела, как Германа и Барковского, двух самых опасных и жестких мужчин из всех, кого я знала, выбросили из их мира. Надломили, как хрупкую мебель в дешевом отеле. Как будто это было несложно.

Я выдыхаю и отхожу от окна. Слышу, как кто-то стучит в дверь – ровно, вежливо, почти бесшумно.