Книга Поцелуй Снегурушки, страница 119 – Мария Тиамат

— Аксинья, только я не понял… – все-таки спросил после пары глотков Иван. – Почему Йот помог тебе тогда, в самый первый раз? Ведь это потом он не мог отказать, когда между вами образовалась связь.

— Я думаю… – смущенно потупив взор, прошептала ведунья, – пусть он и превратился в чудовище, чтобы убить Морану, в нем все-таки осталось что-то человеческое. Ведь он не отказывался от любви, как она. И даже после превращения в дерево в нем сохранились отголоски тех чувств. Мой зов о помощи пробудил их, и Йот решил помочь. Поделиться кусочком силы. Быть может, если бы я, съев только одно яблоко, спокойно прожила до старости, эта сила вернулась бы к нему с моей смертью. Но я не понимала, что нельзя желать больше того, что нам уже дано… – Голос Аксиньи предательски дрогнул, и ее передернуло, как от боли. – Ты же обещал не расспрашивать меня о прошлом, разве не так? – заметила она с укором.

— Да, прости, – Иван кивнул, и с тех пор ни один из них не проронил ни слова.

Местность постепенно становилась все менее дикой, выдавая близость человеческого жилья, а тело наливалось усталостью. Рубаха под кафтаном взмокла, а мороз лизал шершавым языком щеки, выжидая, когда можно будет скользнуть за шиворот липким, пробирающим дрожью холодом. Это была борьба на истощение с заведомо смертельным исходом.

Когда в просвете между соснами сверкнула застывшая лента реки, Иван взобрался на гребень одного из холмов, что полого переходили в пойму. По ее дну змеилась поземка, будто, пока торжествует жизнь, ночная вьюга облюбовала себе здесь логово. Тусклое небо сливалось с горизонтом, осыпаясь на землю белесым крошевом.

— Смотри! – прошептала запыхавшаяся Аксинья: чуть ниже, у самого берега, на снегу простерлась окоченевшая лиса.

Ее густой мех остался не тронутым ни охотниками, ни диким зверьем, которое рыскает в поисках пропитания. Мир умирал – без грома, бури или изрыгающих пламя гор, вместо этого погружаясь в безмолвную слепящую пустоту. Быть может, так сказывалась засевшая иглой тоска, но Ивана не покидало ощущение, что там, где ступала про́клятая Морана, зимний лес становился по-настоящему пустынным. За время пути они даже ни разу не заметили бесшумно парящих сов.

— Трудно представить, что она бродила вот так, среди льдов, веками, – сокрушенно выдохнула ведунья. – На такое и правда способен только тот, кто лишился души.

Сердце Ивана тревожно сжалось: вдали уже маячило разбросанное по склону селение. Соседи, родители, Марьянка – все это вспыхнуло в памяти с новой силой.

— Вперед, – разомкнув непослушные губы, прохрипел он.

Началась последняя часть их трудного пути.

Время теперь то растягивалось, то вовсе замирало. Съезжая вниз по склонам и взбираясь на откосы, Иван не мог избавиться от наваждения, что они никогда не преодолеют это расстояние. Весь трудный и опасный путь по чертогам духов прошли, а здесь земля как будто вставала дыбом, не пуская домой. Отталкивая и преграждая путь. Повергая в отчаяние.

И все же он начал постепенно различать больше деталей. Когда стало понятно, что ни над одной избой не вьется дым, Ивану будто кто дал под дых. Заледенели проруби, а ведь обычно мужчины обновляли их каждое утро. Что-то чернело на улицах – то ли брошенные вещи, то ли повозки… И только взойдя на последний пригорок, Иван осознал, что это трупы. Людей и животных. Взрослых и детей. Взгляд невольно цеплялся за одежду, узнавая каждую простершуюся в предсмертной агонии ледяную статую.