Книга Поцелуй Снегурушки, страница 117 – Мария Тиамат

Чудесным образом рука перестала болеть. Сильными взмахами теперь настоящих крыльев Аксинья взмывала все выше и выше, опасаясь охотников и стремясь затеряться в облаках. Она роняла слезы, прощаясь с родным краем, но стремительный полет привносил в сердце странную легкость. Всюду клубились исполинские облака, светясь розовым и золотым, напоминая дивные горы, – здесь, на высоте, они выглядели еще более невероятными, чем с земли.

Постепенно облака сгущались. Аксинья пыталась лавировать, оставаясь в чистом небе, но в конце концов ей пришлось нырнуть внутрь одного из них, и облако потекло вокруг нее густой, плотной пеленой. Ничего не было видно. Когда же дымка расступилась, Аксинья поняла, что это вовсе не облака, а стелящийся по земле туман. «Не могла же я так сильно снизиться, ничего не заметив… Да и облако не может опускаться до самой земли…» – озадачилась Аксинья.

Местность была чуждой, болотистой. Стылые лужицы воды тускло поблескивали среди осоки и рогоза, не отражая неба. Над трясиной чахли скрючившиеся березы. Самые дальние тонули в новой полосе молочного тумана, который скрывал горизонт. Мертвенное, неестественное спокойствие сковало пейзаж, зарождая в сердце Аксиньи нехорошее предчувствие. Каким-то образом, еще ясно не отдавая себе в том отчета, она догадалась, что мир этот – не человеческий.

— Где я? Кто я?! – Она заметалась, не находя выхода в ту синеву, в которой недавно купалась, затем попробовала обратиться – и поняла, что человеческий облик ей неподвластен.

Судорожный крик о помощи увяз в равнодушном безмолвии. Еще некоторый отрезок вечности, наполненный серостью и сыростью пейзажа, – и перед Аксиньей выплыла домовина. Она выглядела неприкаянной без погоста, без каких-либо следов человека, будто существовала в этой зияющей пустоте всегда сама по себе. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге возникла женщина с морщинистым лицом, залитым бесчисленными дорожками прозрачных слез.

— Ох, что же ты сделала с собой, девочка моя? – тоскливо проскрипела старуха. От ее пустого взгляда у Аксиньи побежали мурашки. – Зачем же надо было тело свое духу на съедение отдавать? Ведь не тащил же он тебя силой, а землю свою родимую стерег от зла. Один только раз откликнулся он на отчаянный зов о помощи, поделившись частицей своей, – а ты и всего его по частям сожрала. И теперь век не разойтись вам, не распутать этого узелка.

Услышанное так напугало Аксинью, что она обмерла, вновь забилась в ненавистном теле, пытаясь обернуться человеком, – и поняла, что и не тело это было вовсе, а клетка для ее души; будто бы маска ряженого крепко приросла к ее скулам.

— Где я? Что теперь со мной будет? Прошу, помоги мне отсюда выбраться, – жалобно проскулила она, с мольбой протягивая руки-крылья к таинственной хозяйке судьбы.

Но та, печально покачав головой, вытянула ладонь и, точно возвещая приговор, проскрипела:

— Сама ты заперла себя в этой темнице, и нет ключа от нее. Сама ты начертала свою судьбу, да не рунами, а собственной волей, что крепче любого колдовства. Для того, кто стал сосудом для духа, нет дороги обратно в мир живых. Но и умереть ты не сможешь, ибо тесно переплела ты с ним душу свою, срослась до хруста костей, и будет питать он тебя. Скитаться тебе теперь, не слыша ни слова, ни смеха человеческого, до скончания времен.