Книга Поцелуй Снегурушки, страница 123 – Мария Тиамат

Сперва слова подбирались с трудом: пристальные взгляды мертвецов сверлили спину, нагоняя суеверный страх. Иван ежился и сбивался. Однако – усилие за усилием – песня, высекаемая на скрижалях мироздания, крепла. Он вспоминал детство, Агафью, их дружбу и раскол, затем – смятение, когда мир духов оказался взаправдашним, и все эти чувства обретали звучание, складываясь в пронзительную мелодию, как разрасталась и струящаяся в ладонях Ивана сила.

Камень ударил о кресало, и колдовское пламя вспыхнуло быстро, жарко, пожирая предложенное угощение. Лед под его напором поблек, а затем и вовсе расступился. Запахло удушливой гарью, и Иван, сунув в устроенный на полу костер пару лучин и разнеся их по углам жилища, в последний раз обернулся на ледяные статуи: с них капала вода, но люди не пошевелились. Лишь смрадный дух наполнял комнату, и восковые лица медленно теряли свои очертания. Смахнув слезы, Иван круто развернулся на выход.

А дальше все слилось в неразборчивую полосу ужаса.

Он метался среди трупов, и кровавый снег хрустел под ногами подобно костям. В недвижимом холоде домов среди усопших Иван раз за разом выкрикивал заговор до охрипшего горла. Голос стал каркающим, надрывным от боли, а пальцы, играющие незримую музыку, коченели. Где-то рядом Аксинья тоже стенала от боли: Снегурушка хлестала ее ветром, оставляя на теле рваные полосы, но Аксинья не отступала, отдавая себя на растерзание. Шаг за шагом она заманивала демона в скопление колдовских костров. Ивану удалось поджечь несколько изб с обеих сторон улицы, превратив ее в ловушку. Пламя уже вырывалось из окон, начиная лизать края крыш, однако Морана оставалась слепа к тому, что происходит. Жажда убийства захватила ее, лишив самообладания.

Вторя злому смеху демона, протяжно выла метель, и ее зловещий напев складывался в голове Ивана в отчетливые строки:

То была последняя мысль Мораны перед тем, как она обратила саму себя в ничто. Безжалостная, полная тоски и ненависти.

Ивана преследовало наваждение, что они с Аксиньей совершенно одни на белом свете, как если бы мир уже вымер и настала вечная стужа. И сумерки – заунывные, расплывчатые и слепящие – тоже никогда не кончатся. А может, по сути, так оно и есть? Не выстоят сейчас они с Аксиньей – погибнет все остальное. Считай, что и нет уже ничего. Смерть, смерть, кругом властвует лишь она…

Иван вздрогнул, когда понял, что очередная изба, в которую он зашел, его собственная. Вверху, на печи, из сумрака пронзительно сверкали широко распахнутые глаза матери: как медведица, спасающая детенышей, она прижимала к себе сыновей и Марьянку. Должно быть, они пытались вместе согреться, но колдовской холод не ведал преград. Обезумев, Иван попытался обнять статуи, но лед обжигал его, отвергая.