Книга Поцелуй Снегурушки, страница 52 – Мария Тиамат

— Сыгней! Сыгней, ты здесь?

Медвежий бас соседа Пахома, от которого задрожали стены, нарушил оцепенение. Сыгней тут же шагнул назад, встречая зашедшего по надобности соседа, а Аксинья юркнула в образовавшийся просвет и выскочила на свежий воздух. Ей казалось, что она вырвалась из мрачного подземелья, в которое норовит утащить своих жертв леший. Даже ушибленное бедро перестало болеть: так напряглись все ее силы на грани жизни и смерти, испуга и отчаяния.

С тех пор Аксинья всегда низко кланялась Сыгнею, не давая ему повода придраться, но всячески избегала оставаться с ним наедине. А он будто бы забыл и никогда не упоминал о той странной беседе. Иногда Аксинья замечала краем глаза, как сосед дарит Праскуше бусинку или горсть лакомых ягод, но страх въелся под кожу так глубоко, что она не осмеливалась задаваться никакими вопросами. Да и кто бы заподозрил в гостинцах худое? Юродивую любила и ласкала вся деревня.

И теперь, глядя на обнимающуюся с Сыгнеем Праскушу, Аксинья поняла, что вновь по собственной неудачливости открыла дверь в прошлое.

— А когда ты на мне женишься? – довольно протянула девица, неуклюже поправляя волосы.

— Скоро, скоро, – равнодушно бросил мужчина.

В его голосе слышалось явное пренебрежение, но добрая, наивная Праскуша не умела видеть в людях плохое.

— А Ульяша правда не будет против?

— Нет, конечно. Ты только молчи пока что, а я все улажу.

Аксинья медленно сомкнула ветви бересклета, надеясь незаметно скрыться, однако Сыгней, по-звериному чутко уловив чужеродный шорох, резко обернулся. Заметив, где подрагивают листья, он ломанулся по следу непрошеного свидетеля. Крик застрял в горле Аксиньи: в черных, как омуты, глазах соседа играл хищный, холодный огонь, какого она прежде не видывала. Аксинья пошатнулась, отступая, а Сыгней деловито оправил портки.

— Я… я нечаянно, – сбивчиво забормотала Аксинья. – Я просто собирала бруснику, вон там. – Она зачем-то махнула рукой в сторону туеска.

— Я же говорил, что ты умная девочка, хоть и строптивая.

Даже не поднимая головы, Аксинья чувствовала его усмешку. Странная, вязкая отчужденность охватила ее, заставляя наблюдать себя со стороны: бледную, напуганную, слепо уставившуюся себе под ноги, лишь бы ничего не видеть и не слышать, лишь бы притвориться, что ее и вовсе здесь нет. Где-то рядом продолжала говорить свои глупости Праскуша, но ее веселый щебет не долетал до сердца Аксиньи. А голос Сыгнея продолжал литься в уши, как ледяная вода, пробирая до костей:

— Ты и сама знаешь: коли Праскушу перестанут выпускать с крыльца, у меня всегда есть ты. Марфа-то ни за что тебе не поверит, что бы ты ей ни рассказывала. А я всем заявлю, что это ты меня соблазняла.

Аксинья не помнила, чем окончился их разговор. Едва Сыгней позволил, она бросилась бежать, не разбирая дороги. Ужас кричал у нее в голове, а сердце обливалось кровью и надрывалось от отчаяния. «Спасите! Спасите!» – вслух или про себя, она молила неизвестно кого, неизвестно на каком языке. Но только выбившись из сил и рухнув лицом в землю, Аксинья дала волю рыданиям.

О том, как получаются дети, она знала давно: взрослые не делали из этого таинства, да и на весенних игрищах парни и девки на выданье порой могли позволить себе излишнюю откровенность. Аксинья, конечно, еще даже сарафана не носила и в подобном не участвовала, но Ежена с Феодорой кое-чего ей объяснили.