Книга Поцелуй Снегурушки, страница 53 – Мария Тиамат

Женатым же полагались степенность и верность друг другу, и блюли их строго. Даже мужику неохота было навлекать на себя общественное презрение, а уж за надругательство над незамужней девкой могли и вовсе прибить. Что до любви, то зачастую она считалась чем-то естественным, что приходит с возрастом и благословляется духами рода, а Сыгней… Почему? Зачем он такой? Ведь у него есть Ульяша!.. Но рассказать ей или тетке Настасье… Аксинья в отчаянии вспомнила жестокий, властный взгляд изменщика и поняла, что ей не выиграть в этой битве. Она не сможет ничего доказать. Она будет нема как рыба, молясь каждый день о том, чтобы ее поскорее выдали замуж в другое село, где она сможет забыть весь этот кошмар.

Всхлипнув, Аксинья огляделась и поняла, что лес ей незнаком. Родные березки исчезли, а вокруг густели заросли ольхи, ели да осины. Солнце только-только поднималось к полудню, значит, убежала она недалеко. Отряхнувшись от налипших листьев и паутины, Аксинья наметила направление и поднялась. Этот лес был диковатым, каверзным: тонкие с виду деревца стояли плотно, переплетаясь ветвями, цеплялись за одежду и волосы. Снизу поднимался буйный подлесок из хвощей, папоротника и лещины, скрывая в своей глубине кротовьи норы. Не раз и не два Аксинья спотыкалась о них или попадала в крапиву, пока продиралась сквозь чащу. Иногда путь пересекали овражки, по дну которых журчали неприметные ручьи. Ступишь – и ногу обдаст студеной влагой, а пальцы погрузятся в мягкий перегной…

Аксинья карабкалась, оскальзывалась и вновь продолжала путь, а деревья ничуть не расступались, все так же грудясь стеной. Солнце постепенно клонилось к западу. Аксинья не паниковала: дни еще стояли по-летнему теплые, даже ночью не задрогнешь. Ягод и орехов под конец лета полно. А лес, несмотря на хитринку, не производил зловещего впечатления: то тут, то там проглядывал веселый луч солнца, выхватывая то пышную шапку изумрудного мха, то терпкие грозди рябины, которые переливались на ярком свету подобно самоцветам, о которых пели как-то забредшие в деревушку Аксиньи сказители. Звонко и ладно, как подружки, пересвистывались друг с другом птицы. Лес поскрипывал, постанывал, шептался о чем-то своем, необъятном и вечном, как сама жизнь, убаюкивая истерзанное детское сердце.

В какой-то момент Аксинье начало казаться, что она ходит кругами. Вроде как та же полянка: те же двурогие камни, та же рябина… Ан нет: тех сизых елочек не было. Переводя дух, Аксинья устало привалилась к ближайшему стволу, обнимая его рукой. Она только что вскарабкалась на крутой взгорок; ступни путались в высокой траве, как в силках, корни толкали ее в грудь, пытаясь опрокинуть навзничь, но она зачем-то лезла и лезла. Быть может, от пустого отчаяния, надеясь хоть немного оглядеться с возвышенности. Хотя какой обзор в такой чащобе?

Аксинья моргнула и потерла глаза: прямо посреди холмика высилась стройная раскидистая яблонька. Рассеянный серебристый свет окутывал ее невесомой вуалью, и каждый глянцевый листочек сверкал и переливался. Спелые краснобокие плоды горели в их густой зелени подобно макам. Вокруг порхали мотыльки, и княжеским ковром устилал полянку пышный мох. Его роскошного единства не нарушала молодая поросль: все деревья ютились на склонах гребня, будто отрезанные от яблони невидимой границей.