Книга Тонкий лед на глубине, страница 95 – Алексей Градов

Гул дизельной тепловой пушки, установленной спасателями на первом этаже, докатывался снизу тяжелой монотонной вибрацией. В коридоре жилого блока форта запахло разогретой соляркой и сухим, обжигающим жаром, но стоило группе шагнуть на чугунные ступени межэтажного марша, как искусственное тепло отступило. На втором ярусе форта царил нетронутый ночной мороз: температура держалась на отметке минус четыре, а воздух оставался неподвижным, сгущенным и колким.

Шелест поднимался первым, ступая тяжело, прижимая забинтованную правую руку к ребрам. За ним шли трое: майор Костылев, державший под мышкой пластиковую папку с ночными протоколами, судовой врач ледокола с реанимационной укладкой и старший криминалист следственного управления — молчаливый капитан в плотном защитном комбинезоне, несший профессиональный зеркальный фотоаппарат в специальном неопреновом термокожухе и штатив.

На лестничной площадке второго этажа дневной свет, пробивавшийся сквозь узкие амбразуры кладки, был серым, цвета промороженного речного песка.

Они остановились перед массивной дубовой дверью кабинета Гордеева.

Шелест указал здоровой левой рукой на замочный узел.

Контрольная система изоляции, наложенная им в первом часу ночи, оставалась в идеальном, неприкосновенном состоянии. Поперек стыка между дубовым полотном и гранитным косяком была натянута суровая льняная нить, пропущенная сквозь два слоя бумажного контрольного талона, вырезанного из страницы вахтенного журнала. Концы нити были запечатаны темно-вишневой лепешкой сургуча с четким круглым оттиском судовой печати гидрографической службы: якорь и литеры «ГС-БФ».

Поверх бумаги наискось чернела четкая подпись Шелеста, сделанная спиртовым маркером, с поминутной отметкой: «Опечатано: 20 ноября, 01:10. Врио нач. вахты Шелест М.А.».

Криминалист опустился на правое колено.

Из бокового кармана кофра он извлек миллиметровую масштабную линейку Госстандарта и светодиодный осветитель с нейтральной цветовой температурой.

Щелчок затвора камеры прорезал тишину коридора сухим металлическим хлопком. Следом — второй, с контрольным замером угла примыкания косяка. Вспышка высветила микрорельеф сургуча: трещин, признаков повторного термического оплавления или растяжения нити не наблюдалось. Бумажная полоса сохраняла заводскую плотность, волокна целлюлозы на разрыв целы.

— Целостность контрольного оттиска не нарушена, — констатировал криминалист, не поворачивая головы. — Несанкционированный доступ через дверной проем с момента опечатывания исключен.

Костылев кивнул: — Срезайте.

Криминалист скальпелем пересек льняную нить у самого основания сургучного узла, уложив срезанный фрагмент в крафтовый конверт для вещдоков. Шелест толкнул дубовую створку левым плечом.

Петли скрипнули.

Из кабинета навстречу вошедшим выкатился затхлый, вымороженный дух застоявшегося помещения, в котором человеческое тепло угасло много часов назад. К запаху старого табака «Беломор», креозота от половых плах и спиртовой настойки шиповника примешался новый, едва уловимый, но безошибочный биологический маркер — сладковато-приторный холод раннего трупного окоченения.

В кабинете ничего не изменилось с момента полуночного взлома.

Свет рассвета падал на тяжелый дубовый стол, на разорванную пачку сигарет, на поваленный венский стул. В дальнем восточном углу комнаты зияла открытая чугунная пасть фальш-камина: заслонка была распахнута, на полированном граните пода виднелись стертые следы сажи — начало эвакуационного маршрута Седых в ствол главной вентиляционной шахты.