Книга Урок обольщения, страница 89 – Валерий Шарапов

В считаные минуты человеческий гений придушил всякую искру, дым поспешил рассеяться, пристыженный, хотя вонь настала невыносимая. У тушителей были черные физии, только зубы блестели, нервно ржали и делились папиросами. Иван Саныч заглянул в помещение — немного выгорел пол, но все поправимо, — пнул и без того изуродованную, раскуроченную керосинку и уже со спокойствием толкнул дверь в смежное помещение, во флигель.

Пусто.

«Ну что, самый опытный, инвалид на голову, словил дым граблями? Докладывай теперь, что Лидка свалила снова, невесть куда… хотя почему невесть?.. Ничего, ничего. Один из банды точно от наших никуда не денется».

Иван Саныч поспешил в ДПР, где дежурил Акимов.

На последнюю электричку Роман успел, глянул на часы: время еще есть, камера хранения сегодня работает до часу. Можно поспеть не только взять деньги, но и перетащить на другой вокзал. Хорошо бы не на один из трех, народу по вечерам мало, могут запомнить.

«Ничего, решу вопрос на месте».

Было прохладно, да еще злость отступала, и начала бить дрожь. Трясти-то трясло, а квитанция, лежащая в кармане пиджака, жгла и сквозь него, и сквозь рубаху. Вагон был почти пуст, в дальнем углу спал какой-то солдат да в тамбуре курили. Роман тряхнул головой, уставился в темноту за окном, точно там показывали что-то интересное, а потом пленка оборвалась. Там было темно, лишь редкие фонари, пролетая мимо, вспыхивали и гасли, как бы передавая какое-то послание. Тире, три точки… пауза. Тире, две точки. Пауза. Точка, тире.

«Беда… точно, беда. Дрянь. Падаль, обер-стерва. Все ради нее, по ее слову, какому слову — чиху, взгляду — а она на́ тебе: ни копейки нельзя брать, спалимся. Ей на меня плевать — сядет дурак и сядет, найдет себе другого дурака. Что ж, для нее это запросто».

Он потер руку. Зря так сильно, но он тоже человек, у него нервы. Ревизия, новый главбух, Ковун, сразу видно — подлец, смотрит из-под филиньих бровей, вот-вот заорет: хватай вора.

Елки. Ну да, перегнул. Поддельные накладные на левые отгрузки, счета… не должно было бы всплыть, и прошло бы, но нашли-таки нового главбуха. Он-то надеялся свалить до того, как начнется шухер, а эта… что она решила оставаться на этой дурацкой фабрике?! К труду потянуло со страшной силой? Ведь ей нельзя, у нее ревматизм начинается, с военной голодухи и холода.

Роман вспомнил пальцы Лиды — такие красивые, длинные, как у пианистки, нежные и ласковые, когда она хочет. Когда не хочет — ледяные и жесткие, когти совиные. И назревающие узелки на тонких любимых пальцах. Он любил их целовать, гладить, желая утихомирить хворь, забрать себе.

И она вот как с ним. Но так-то права она, нельзя оттуда брать. Увидит кто лишние траты, а может, что похуже… Роман облился ледяным потом: а ну как номера-серии переписаны? Тогда тем более права Лида, нельзя трогать ни копейки!

Что делать-то? Недостача, отсрочка лишь до завтра, а завтра — акты, протокольчики, нарсуд, и поедет он, Рома Калинка, по хозяйственной за растрату, не то и за что похуже. Нет, с той стороны ничего быть не может, не докажут. Если по хипесу, то никто из лохов не опознает — он всегда с тылу подходил.

Чердак — ну он-то точно ничего уже не покажет. С ним неловко вышло, ведь приятельствовали, дела делали, кто ж знал, что он Максима зарезал… да и зарезал ли? Она совершенно спокойно могла наврать, она такая.