Книга Один день в октябре, страница 13 – Маруся Хмельная

Виталина

Я проснулась в тишине. Но она была уже не та, что вчера — гробовая и безжизненная, а другая, звенящая отзвуками невысказанных мыслей.

Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь, когда прозвенит будильник, и вдруг осознала, что больше не могу. Не могу молчать, не могу кричать, не могу притворяться бездушной куклой. Вчерашняя пустота, оставшаяся после дня-тени, была страшнее любой ссоры.

Я видела, как мой сын угасал в метре от меня, и это было невыносимее всех унижений от Сергея и матери вместе взятых.

— Магдайлер, — позвала я мысленно, и мой внутренний голос прозвучал тихо, но уже без прежней истерики. — Я ошиблась. Во всем. Мы искали ошибку везде, кроме одного места.

— Где? — его ответ был мгновенным, как всегда, лишенным эмоций, но теперь я различала в нем легкую искру интереса.

— В Артеме. Во мне и в Артеме. Все эти дни мы либо сражались с другими, либо отступали, а он оставался на обочине. Он — главная причина, по которой я держусь за этот кошмар. Но я забывала его самого, живого мальчика, ради призрака «полной семьи».

Я чувствовала, как мое сознание, сжавшееся в комок страха, понемногу расправляется. Это было похоже на то, как немеющая рука постепенно отходит — сначала легкое, почти неосязаемое покалывание, потом робкое возвращение чувствительности. Я не могла пошевелиться, но ощущала свое присутствие в этом теле острее, чем прежде.

— И что ты предлагаешь? — спросил Магдайлер.

— Сегодня мы живем для Артема. Только для него. Не формально, не «как надо», а по-настоящему. Все остальное не имеет значения.

— Рискованная стратегия. Игнорирование проблем редко приводит к их разрешению.

— Но постоянное внимание к ним не привело нас ни к чему, кроме новых ран! — парировала я, и в голосе снова зазвенели старые нотки отчаяния, но я тут же взяла себя в руки. — Пожалуйста. Я должна попробовать.

Последовала короткая пауза, после которой я почувствовала странное, едва уловимое ощущение — словно кто-то внутри меня отступил на шаг, уступая пространство.

— Как скажешь, — произнес он. — Я следую твоим указаниям.

И день начался иначе. Не с автоматического приготовления завтрака, а с того, что я попросила Магдайлера зайти в комнату к сыну до того, как прозвенит его будильник.

Он сел на край кровати, и я, используя его присутствие как щит, заговорила с Артемом своим внутренним голосом, а Магдайлер аккуратно повторял мои слова вслух.

— Сынок, просыпайся. Сегодня мы идем в парк после школы. Хочешь, покормим уток?

Артем открыл сонные глаза, и в них мелькнуло недоверие, быстро сменившееся настороженной надеждой.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — ответил за меня Магдайлер, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучала мягкость, которую я ему не приказывала.

За завтраком Артем обычно сидел, уткнувшись в телефон. Я заставила его отложить и через Магдайлера расспрашивала Артема о его сне, о том, чего он ждет от дня. Сын сначала отвечал односложно, но постепенно разговорился, его глаза загорелись.

Он рассказывал о динозаврах, о задаче по математике, которую наконец-то понял. Я слушала, и что-то теплое и живое, давно забытое, шевельнулось внутри меня, пробиваясь сквозь лед отчаяния.

На работе Магдайлер, следуя моему приказу, проигнорировал и Алексея с его папкой, и звонок матери.