Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 10 – Алимран Абдинов

— А ты поёшь хуже Лиама?

— Василиса. Я пою хуже осадной катапульты.

Вот в такие моменты — я ничего не могла с собой поделать — у меня внутри всё таяло. Грозный «грифоний волк», гроза трёх границ, стоял передо мной и честно, как на военном совете, докладывал о провале операции «Серенада». Денис вот пел красиво. Под гитару. Всем моим подругам по очереди, как потом выяснилось.

— Знаешь что, — сказала я. — Давай без трактата. Приказ номер два: сегодня вечером ты просто зайдёшь за мной, и мы пойдём гулять по набережной. Без плана кампании. Без этапов. Просто гулять и разговаривать. Справишься?

Он посмотрел на меня с сомнением полководца, которому предложили наступать без карты.

— Разговаривать. О чём?

— О чём угодно. О грифонах можно.

— О грифонах я могу долго, — предупредил он.

— Я знаю, — сказала я. — Мне нравится.

Гуляли мы, кстати, чудесно — если не считать того, что за нами на почтительном расстоянии следовали двое гвардейцев, а на набережной нам «совершенно случайно» встретилась Изольда в умопомрачительном платье и с таким прицельным декольте, что им можно было брать крепости. Она щебетала с Адрианом четверть часа, дважды назвала меня «наша дорогая мастерица» и один раз — «милочка, вы не подержите Бланш». Адриан всю беседу смотрел на неё с вежливым недоумением человека, которому докладывают о делах чужого гарнизона. Когда она наконец отчалила, он повернулся ко мне и спросил совершенно искренне:

— Чего она хотела?

— Тебя, — сказала я.

— Меня? — Он нахмурился, обдумал. — Зачем?

И вот за это — за это невозможное, чугунное, искреннее «зачем» — я его, кажется, и... Так. Стоп. Не отвлекаться. У меня феникс.

А с фениксом было странно.

Всю неделю я вела наблюдения по всем правилам: температура углей, уровень пламени в чаше, масло — я лично вскрывала случайные сосуды, к ужасу жрецов, — свет, режим, посетители. Финн, произведённый в старшие наблюдатели, важно дежурил в Огненном зале посменно с двумя приставленными пажами и вёл журнал: каждый час — отметка, как горит Огонь. Шкалу я нарисовала сама, от единицы до десяти, и повесила на стену зала, чем довела старшего жреца до нервного тика: «Измерять Пламя Династии! Цифрами! Как удой!»

— Именно как удой, святой отец, — подтвердила я. — Удои, знаете ли, не врут. В отличие от молитв, у них есть динамика.

И динамика появилась. Через неделю, разложив журналы на столе в оранжерее, я увидела её собственными глазами — и у меня по спине пробежал знакомый холодок. Тот самый, охотничий.

Огонь феникса угасал не ровно.

Днём он держался: пять-шесть по моей шкале, стабильно. Вечером чуть проседал — усталость, нормально. А вот после полуночи, в самые глухие часы, между второй и четвёртой стражей, кривая каждый раз ныряла вниз — до двойки, до полутора. К рассвету — отползала обратно.

Каждую. Ночь. В одни и те же часы.

Болезни так себя не ведут. Болезнь — она как погода, у неё нет расписания. По расписанию работают только две вещи: люди — и кормёжка.

— Финн, — сказала я, глядя на кривую. — Собирай фонарь и одеяла. Сегодня ночью мы с тобой и Пельменем идём в засаду.

«В засаду», — оживился Пельмень, отрываясь от миски. —«Наконец-то достойное занятие. Что берём из провизии? Предлагаю окорок, сыр, того холодного каплуна с кухни, пирог с почками — и это только на первую половину ночи...»