Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 9 – Алимран Абдинов

Изольда посмотрела на меня. На Бланш. Снова на меня.

— Это невозможно, — отчеканила она. — Бланш не... она приличная лисица! Она не покидает моих покоев!

— Значит, кто-то неприличный посещал ваши покои, — не удержалась я. — Ищите среди песцов, лис и мелких собак, окно или балкон. Судя по срокам — конец месяца бурь.

Изольда медленно порозовела. По её лицу было видно, как она перебирает в памяти конец месяца бурь — и находит. Какой-нибудь бал, распахнутый балкон и, подозреваю, чьего-нибудь наглого рыжего кобелька.

— Об этом, — сказала она ледяным тоном, забирая Бланш, — не должна узнать ни одна живая душа. Сколько стоит ваше молчание, милочка?

— Молчание входит в стоимость приёма, — сказала я. — Пять серебряков. Врачебная тайна — это святое. А вот наблюдение беременности, роды и первый осмотр лисят — это уже отдельный прейскурант, и рекомендую не экономить: первородящая лисица — дело тонкое.

Изольда швырнула на стол золотой, развернулась, дошла до двери — и у самого порога обернулась.

— А вы не так просты, милочка, — сказала она задумчиво. — Но хорошо, ведь простых устранять скучно.

И выплыла.

«Мне нравится эта самка», — заметил Пельмень с подоконника, где возлежал в лучах солнца, изображая декоративного виверна. —«У неё повадки дракона. Присмотрись: возможно, вы подружитесь».

— Она собирается меня устранять.

«Я и говорю — подружитесь. У драконов это называется „ухаживание"».

Адриан тем временем осваивался в столице по-своему: инспектировал столичные грифоньи казармы, пропадал на смотрах — и вёл свою кампанию.

Именно так. Кампанию.

На третье утро меня разбудил грохот во дворе оранжереи. Выглянув, я обнаружила: телегу. Целую телегу цветов. Море пионов, от которого поднимался одуряющий запах, а поверх моря — записку, придавленную камнем. Твёрдым командирским почерком на ней значилось:

«Приказ № 1. Принять цветы. Возражения не принимаются. — А.»

Я стояла в дверях в халате, смотрела на цветочную телегу, перегородившую вход в моё медицинское учреждение, и хохотала так, что перепугала утреннюю очередь с левретками.

Вечером явился и сам главнокомандующий — деревянный, при параде, с лицом человека, идущего на штурм крепости.

— Цветы, — начал он, — были уместны?

— Цветы были прекрасны, Адриан. Все двести сорок штук. Мы поставили их во все вёдра, банки и одну поилку для грифонов. Пациенты в восторге. Один козёл съел три пиона, пришлось промывать желудок, я выставлю тебе счёт.

Он моргнул. Потом до него дошло, что я смеюсь не над ним, а от радости, и уголок рта дрогнул.

— В трактате сказано: «Дама должна быть осыпана цветами», — сообщил он с достоинством.

— В каком трактате?!

Он замялся. Из внутреннего кармана мундира был извлечён — я не поверила глазам — маленький потрёпанный томик: «Трактатъ о галантномъ обхожденіи съ благородными дѣвицами», издание столетней давности. На полях — я успела заметить, прежде чем он отдёрнул книжку, — карандашные пометки его рукой: «выполнено», «уточнить», «проверить на местности».

— Лиам дал, — сказал он мрачно. — Сказал, помогает.

— Лиам издевается над тобой, Адриан. Этой книге сто лет.

— Я догадывался, — ещё мрачнее сказал герцог. — Там в главе третьей сказано серенады петь. Под окном. Я две ночи готовился, потом решил провести разведку и послушал, как поёт Лиам. И понял, что если я спою, ты вызовешь стражу.