Книга Шар судеб, страница 42 – Вера Камша

Я всегда ненавидел скрытые насмешки больше откровенных, а кэналлиец к тому же задел обе мои святыни – историю и словесность. Тем не менее я сдержался и напомнил об угрозе со стороны Гаунау.

— Вот-вот! – непонятно чему обрадовался он. – Я же говорю – недооценивают… Понимаете, мэтр, когда у друзей в доме беда, на помощь готовы идти все бергеры. Вообще все. Юнцы, вроде ваших сбежавших унаров, это еще не всесокрушающе, а вот когда за «скальники» берутся матерые воители… Пять и даже шесть десятков лет для горца не возраст, а собираются они быстро. Не прошло бы и месяца, как у Ренквахи появился бы бергерский корпус, которого мятежникам с их каданскими приятелями хватило бы с избытком. При этом основная армия Бергмарк так бы и стояла на перевалах, изнывая от зависти к дорвавшимся до предателей землякам.

Шлих и превозносящие подвиги Алвы королевские листки полагали иначе, но вступать в спор я не стал, ограничившись гальтарской цитатой о милости к падшим.

— «Трон великой голубки», – немедленно узнал он, после чего перешел на гальтарику, которую из-за варварского произношения я разбирал с большим трудом: – Воробей требует милосердия, потому что ни на что иное не годится. Но, обретя силу орла, стал ли бы он милосердным? Слабость слишком часто мечтает о превосходстве и власти над другими.

Видимо, мой взгляд был достаточно красноречив, потому что Алва рассмеялся и развил свою мысль уже на талиг:

— Дело в том, мэтр, что милосердным в нашем случае вправе считаться лишь тот, кто может убить, однако не убивает. Если, конечно, он делает это без расчета. К примеру, я могу быть таковым, вы – вряд ли.

Я знал, что ему отвечать, но ответить не мог. Это был разговор серпа с колосом. Холодная, злая, извращенная сталь и робкий огонек разума и совести. Еще немного, и я пришел бы к выводу, что Леворукий и впрямь существует, а значит, существует и Создатель. Неудивительно, что, подбирая слова для ответа, я замешкался. Кэналлиец пожал плечами и внезапно осведомился:

— Что вы думаете о кайедонах?

— О кайедонах?

— Я имею в виду не творение Иссерциала, а сам миф о вечных охотниках. Что лежит в его основе? Вы должны в подобных вещах разбираться.

Признаться, я не задумывался об истоках суеверий, а древние легенды меня занимают лишь с точки зрения изящной словесности.

— Господин Первый маршал…

— Монсеньор, – поправил он.

— Монсеньор, – я с трудом вытолкнул из горла высокомерное слово, – моя наука полагает кайедонов аллегорическими фигурами. Бессмертные всадники, не разбирая дороги, преследующие незримую дичь, вызывают тревогу, а тревога – постоянная спутница большинства людей.

— Любая аллегория на чем-то да основана, – медленно произнес Алва. – Аллегорией ветра не может стать пень, а символом любви – ызарг или кочан капусты.

Это было неожиданно и забавно. Именно в тот момент я понял, чего не хватает большинству злодеев, вышедших из-под пера моих предшественников – парадоксов и иронии.

Другому собеседнику я бы ответил и, возможно, даже получил бы удовольствие от занимательной беседы, но на руках Алвы слишком много крови, а сьентифик и тем более творец себе не принадлежит. К счастью, мы как раз дошли до библиотеки, и я сосредоточился на замке, который довольно часто заедало; на сей раз, впрочем, все обошлось благополучно.