Книга Шар судеб, страница 44 – Вера Камша

Когда я возвращал свои сокровища в библиотеку, я представлял мать, что, спасая свою жизнь, вынуждена отдать дитя любви в чужие грубые руки. После известных событий я не склонен идеализировать женское сердце, как делало большинство моих предшественников, но этот образ всем понятен. Рыдающую над колыбелью мать пожалеет любой; глядящего в опустевший сундучок ученого поймет разве что собрат по несчастью, но как же нас мало!

16-й день месяца Зимних Ветров 394 года круга Скал

Пусть я и заставил себя описать свою встречу с герцогом Алва в подробностях, слышать о нем мне неприятно, однако приходится. Арамона не устает повторять, что Первый маршал – его унар, и он скоро оставит Дриксен без Марагоны и Гельбе. Переносить эту болтовню невозможно, но сегодня я понял, как положить ей конец.

Представить, что может сказать умный мерзавец про глупого, просто. Довести «мнение Алвы» до Арамоны несколько труднее, но я так или иначе это сделаю. Капитан Лаик слишком труслив и слишком держится за свое место, чтоб попытаться вредить Первому маршалу, но обид он не забывает. Значит, он просто замолчит. Это принесет мне некоторое облегчение, а внушающий ужас и отвращение Гонорий станет ступенью даже не к дидериховым – к иссерциаловым высотам! Я это понимаю, но не желаю ждать. «Бессильна ярость истекает ядом», но я отнюдь не бессилен, ведь со мной мой дар. Все дворяне кичатся своими предками, а вояки – победами, тем самым становясь прекрасной мишенью.

Несколько лет назад я обратил внимание на одну балладу, не слишком известную, ведь в ней говорится о поражении «великого» Франциска. Марагонец безнадежно проиграл Рамиро Алве, но, по утверждению неизвестного поэта, в свою очередь победил кэналлийца своим благородством. С поэтической точки зрения произведение сносно, но меня всегда коробило откровенное восхваление обоих мерзавцев.

Лично я склоняюсь к мысли, что поэму сочинил Октавий Оллар. Известно, что наследник Франциска баловался стихосложением, но затем якобы сжигал свои творения. Если кто и мог осмелиться возвеличить сразу Франциска и Рамиро, описав при этом столь щекотливую ситуацию, то это он. Я долго думал, как сохранить прелесть и строй стиха и при этом уйти от восхвалений кэналлийского предателя, и сегодня меня, наконец, осенило. Рамиро превратится в безымянного талигойского рыцаря, а концовку я подправлю таким образом, что она станет коробить слух и казаться позднейшей припиской, сделанной приспешниками Олларов.

Нынешний герцог Алва отобрал у меня книги. Что ж, я отберу у его подлого предка то немногое, чем можно гордиться. Если восстановить справедливость в настоящем не представляется возможным, остается изменить прошлое, и я займусь этим немедленно.