Книга Боевая целительница в Академии. Книга 2, страница 8 – Виктория Рэд Харт

— Хватит, — остановил он меня, когда я в очередной раз потянулась к нему. — Хватит, я тебе говорю. Идем.

Мы прошли вдоль реки еще немного, и он откопал еще один схрон. Последний, как оказалось. Под камнями лежала пара медяков, дубовая горбушка и жестяная кружка с почти дырявым дном, которую он всё равно бережно завернул в тряпку.

— Всё, — проворчал Руди, пряча монеты в карман. — Заначки кончились. Дальше будем жить тем, что заработаем. Или сдохнем.

— Оптимистично, — буркнула я.

— Реалистично, — поправил он.

С этими словами мы двинулись к городу.

Город назывался как-то невыговариваемо, я даже не пыталась запомнить. Для меня он стал просто первый город в новой жизни.

Руди перед входом схватил меня за плечо и зашипел в ухо:

— Молчи. Поняла? Вообще молчи. Рот открываешь, только если я скажу. Ходишь рядом, глаза в пол, ни на кого не смотришь, никому не улыбаешься, никому не помогаешь. Ты моя глухонемая племянница. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— Молчать — значит молчать! — рявкнул он. — Даже не кивай, когда разговариваю.

Я закатила глаза, но спорить не стала. В конце концов, он тут местный, ему виднее.

Город оказался неожиданно большим. Узкие улочки, каменные дома в два-три этажа, вонь от помоек, крики торговцев, грязь под ногами — классическое средневековье, которое я тысячу раз видела в кино. Но в кино оно как-то романтичнее выглядело, а на деле просто воняло.

Руди уверенно вел меня куда-то, изредка останавливаясь и приглядываясь к прохожим. Он кого-то искал или высматривал. Я молчала, как велено, но краем глаза отмечала всё: где стоят стражники, какие улицы оживленнее, откуда пахнет едой.

Сначала он зашел к какому-то торговцу, и на все наши медяки купил две буханки хлеба. Черствого, подгоревшего, но хлеба. Я сглотнула слюну, но Руди тут же запихнул буханки в карманы своего балахона.

— Не здесь, — буркнул он. — Потом.

Мы пошли дальше. Я уже начала подумывать, что он просто водит меня кругами, когда он остановился у покосившегося дома на окраине и постучал в дверь.

Дверь открыла изможденная женщина с красными глазами.

— Чего надо? — спросила она без интереса.

— Слышал, у тебя дитя болеет, — начал Руди голосом, каким цыгане заговаривают зубы на вокзалах. — Дай посмотрю. Я знающий, по дешевке лечу. Если не поможет — не возьму ничего. А если поможет — договоримся.

Женщина посмотрела на него с сомнением. Еще бы — оборванец с длинной бородой, сзади девчонка такая же оборванная. Но, видимо, отчаяние пересилило.

— Заходи, — махнула она.

Внутри пахло болезнью. Тем кислым, тяжёлым запахом, который я за сорок лет научилась различать за версту. Запах пота, несвежего белья и застоявшейся мокроты.

На топчане в углу лежал мальчик лет семи-восьми, худой до прозрачности, с лихорадочным румянцем на щеках. Он кашлял сухо, надрывно, до хрипов в груди.

— Давно болеет? — спросил Руди.

— Вторую неделю, — всхлипнула женщина. — К лекарю ходили, всех денег лишились, а ему всё хуже. Говорят, не жилец.

Я подошла ближе. Руди дернулся, словно хотел меня остановить, но я уже смотрела на мальчика и слушала его дыхание. Одышка. Бледность. Потливость. Кашель сухой, приступообразный. Температура наверняка высокая. И этот запах...

— Воды и тряпок, — приказала я тихо, но твердо, обращаясь к женщине. — Чистых. Быстро.