Книга Криминалист 14, страница 49 – Алим Тыналин

Он снял пальто, повесил его на спинку стула и открыл кофр.

Дальше он работал час двадцать, все это время в зале ждали двести сорок человек.

Сначала снял отверстие макрообъективом, с линейкой рядом, с восьми дюймов, потом с трех. Взял тонкий зонд с делениями и осторожно, без нажима, ввел его в канал. Зонд вошел на пять дюймов с четвертью и уперся.

— Не прошла насквозь, — сказал Чен. — Дуб старый и сухой. Полка толщиной два дюйма, под ней тумба. Она прошла полку и села в стенку тумбы.

Потом он измерил угол. Положил на полку маленький уровень, приложил к зонду транспортир и записал в журнал: «отклонение от горизонтали, два с половиной градуса вниз».

После этого он попросил ножовку.

Ее принес электрик отеля, тот самый, в синем халате. Он стоял рядом, пока Чен размечал карандашом прямоугольник вокруг отверстия, шесть дюймов на восемь. Электрик смотрел, как карандаш идет по дубу, и молчал. Потом сказал:

— Ей двадцать четыре года.

— Я знаю, — сказал Чен.

— На ней Трумэн выступал.

— Я и это знаю.

Он пилил сам, медленно, короткими движениями, держа полотно на дюйм в стороне от линии, чтобы не подойти к каналу ближе, чем на пять дюймов. Пилил четыре стороны, потом снизу, из ниши, подпилил основание.

Брусок вышел целиком. Весом фунтов в шесть, с отверстием посередине.

Чен упаковал его в бумагу, потом в ящик с опилками, заклеил, надписал и расписался поперек шва. Я расписался вторым.

— Пулю выну в лаборатории, — сказал он. — Растворю дерево или вырежу под микроскопом, посмотрю по обстановке. Мне нужна она целая и чистая. Если на ней нет следов нарезов, это будет главная улика в деле.

— Почему?

— Потому что нарезы бывают у всех. А их отсутствие почти ни у кого.

Траекторию мы восстанавливали втроем: Чен, я и патрульный с рулеткой.

Чен вставил в канал стальной пруток, длинный, в четверть дюйма толщиной, с делениями. Пруток лег в канал плотно и торчал из трибуны на три фута, указывая в зал.

На конце прутка Чен закрепил суровую нитку и стал разматывать катушку. Я взял конец нитки и пошел вдоль прутка, держа ее на весу, натягивая. Патрульный шел рядом и вел рулетку по полу.

Нитка пошла со сцены вниз, над головами. Над первым рядом столов, над вторым, над третьим.

Гости у дальней стены смотрели на это молча. Кто-то встал, чтобы лучше видеть.

На двадцатом футе нитка прошла над бокалом на столе, Чен попросил убрать бокал.

На платформу я поднялся по лесенке, держа нитку. Она легла ровно над краем фанеры и пришла к камере.

К бленде.

Точнее, к тому месту, где бленда крепится к корпусу, чуть ниже оси объектива. Там, в смятом металле, темнела щель шириной в полдюйма, а за щелью, внутри корпуса, тускло блестел торец стальной трубки.

Чен натянул нитку и посмотрел вдоль нее, прищурив глаз, как смотрят вдоль столярного правила.

— Ровно, — сказал он.

Патрульный прочитал рулетку.

— Сорок один фут и один дюйм. От трибуны до бленды.

Чен записал. Потом записал угол и высоту: центр отверстия в трибуне сорок четыре дюйма от пола сцены, сцена три фута, итого семьдесят девять дюймов от пола зала. Срез трубки в камере восемьдесят один дюйм от пола зала.

— Два дюйма падения на сорок один фут, — сказал он. — Почти горизонтально.

Он сфотографировал нитку с четырех точек от трибуны в зал, из зала на трибуну, сбоку от правой стены, сбоку от левой. На каждом снимке в кадр попадала линейка.