Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 33 – Майя Саммер

Я заглянула в лукошко. Ягоды были мелкими, тёмно-красными, с сизым налётом. Пахли лесом и солнцем.

— Это брусника? — спросила я, припоминая названия из прошлой жизни.

— Красница, — поправила Грета. — Из неё варенье знатное, только сахару много надо. А если без сахара — мочить можно, в бочках. На зиму хорошо идёт с мясом.

Я кивнула. С сахаром у нас было небогато, но мочить — это мы умели. В погребе нашлись старые дубовые кадушки, Митька их выпарил, выскоблил — теперь стояли, ждали дела.

Сезон пошёл.

Грета с Митькой теперь пропадали в лесу с утра до вечера. Возвращались усталые, исцарапанные ветками, но довольные. Красница сменялась черницей, черница — княженикой, которую местные звали «поленикой», а потом пошла голубика — крупная, сладкая, с сизым восковым налётом.

Я сушила ягоды на чердаке, расстилая их тонким слоем на чистой холстине. Варила варенье в медном тазу, который нашла в кухонных завалах. Грета смотрела на это действо с благоговейным ужасом — здесь сахар был роскошью, варенье варили только по большим праздникам.

— Много сахару-то, госпожа, — вздыхала она, глядя, как я сыплю в таз белый песок.

— Не жалко, — отвечала я. — Зима долгая, болеть никто не хочет?

Мы варили и закрывали. Варенье густело, пузырилось, брызгало рубиновыми каплями. Пахло так, что слюнки текли. Лина, сидя в своей колыбели, тянула ручки к плите и требовательно говорила «дай-дай».

Я макала палец в пенки и давала ей облизать. Она закатывала глазки от удовольствия.

Грибы пошли чуть позже. Маслята, подберёзовики, крепкие белые с коричневыми шляпками. Митька приносил их полными корзинами, высыпал на крыльцо, и мы с Гретой чистили, резали, сушили на нитках, развешивая под потолком в кухне.

К осени наша кладовая наполнилась до самого верха. Сушёные грибы в холщовых мешках, связки трав под потолком, ягоды в берестяных туесках, варенье в глиняных горшках. Приятно было смотреть на это богатство. Спокойно.

Но была у меня и своя забота.

В прошлую зиму, страшную и холодную, никто из нас не болел. Ни разу. Ни я, ни Лина, ни Грета с Митькой. Удача? Просто повезло? Я не знала. Но рисковать второй раз не хотела. Лекарства здесь заменяли травы. Значит, нужно было собирать их.

Всю весну и лето я изучала найденный фолиант с описанием и зарисовками растений. Заучивала наизусть что для чего использовалось. Но всё равно не уверенно шла в лес.

Я взяла корзину, нож, привязала Лину платком к себе за спину и отправилась в лес.

Лина любила такие походы. Она сидела у меня за спиной, вертела головой, хватала меня за волосы и радостно лопотала что-то на своём, младенческом языке. Кот увязался следом. Он бежал впереди, останавливался, оглядывался, будто проверял, не отстаём ли, и снова нырял в папоротники.

Я искала травы по приметам, которые вычитала в книге. Вот это кажется зверобой — от ста болезней, это ромашка — живот успокоит, это тысячелистник — раны заживляет.

Зверобой я нашла на опушке. Жёлтые цветы горели на солнце, как маленькие свечки. Я срезала верхушки, сложила в корзину.

Потом попалась ромашка — не та, аптечная, а полевая, с крупными белыми лепестками. Тоже годится.

Мята росла у ручья — целые заросли, пахла так, что голова кружилась. Я наломала целый пучок, для чая.

В глубине подлеска, под старыми елями, нашла валериану. Узловатые корни, пахнущие так, что кот прибежал и долго крутился рядом, принюхиваясь.