Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 35 – Майя Саммер

Я стояла на крыльце, кутаясь в платок, и смотрела на лес. Листья на берёзах уже пожелтели, кое-где проглядывала багряная рябина. Скоро зима. А на душе было так же муторно, как на небе.

Письмо тёте Астрид жгло карман. Я перечитывала его каждую ночь, ворочалась, не спала, а утром прятала обратно в шкатулку.

Но в это утро я приняла решение.

— Митька, — позвала я, когда он вышел из сарая с охапкой дров. — Соберись в дорогу. Поедешь на почтовую станцию.

Паренёк отнёс дрова Грете, вернулся ко мне в своих стареньких ботинках и потрёпанном кожухе. Вид у парня был жалкий. Он рос и кожух стал ему мал.

Нужно перешить ему куртку из найденных вещей. И сапоги купить. Денег у нас не было. Но я подобрала то, что можно продать у кузнеца в деревне.

Митька взял конверт бережно, как величайшую драгоценность. Спрятал за пазуху, прижал рукой. Глаза у него стали серьёзными, почти взрослыми.

— К вечеру вернусь, госпожа. Не сомневайтесь.

— Возьми нашу лошадь. И еды. — Я сунула ему свёрток с лепёшкой, сыром и вареньем. — Не геройствуй, если что — сразу назад.

Он кивнул, вскочил на клячу и уехал. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом дороги.

Грета подошла сзади, встала рядом.

— Отправили, госпожа?

— Отправила.

— И что теперь?

Я покачала головой.

— Теперь ждать.

День тянулся медленно. Я занималась делами, но мысли всё время возвращались к Митьке. Дорога дальняя, лошадь старая, а он ещё ребёнок. В Долгом дороги развезло после дождей, в уездный город ехать часа три, если не больше.

К вечеру небо затянуло окончательно, и хлынул ливень. Настоящий, осенний, с ледяными струями и порывистым ветром. Я стояла у окна и смотрела, как потоки воды заливают двор, как гнутся деревья в саду.

— Госпожа, идите от окна, простудитесь, — позвала Грета. — Митька, может, в Долгом переждёт у знакомых, утром вернётся.

Я кивнула, но тревога не отпускала.

Ночью я не спала. Прислушивалась к ветру, к стуку дождя по крыше. Лина спала спокойно, кот свернулся у неё в ногах. А я ворочалась и думала о Митьке. О том, как он там, один, под этим ледяным дождём.

Он вернулся утром.

Я услышала стук копыт и выскочила на крыльцо, накинув платок. Митька слез с лошади, пошатнулся, схватился за седло. Лицо у него было белое, губы синие, с волос ручьями текла вода.

— Отправил, госпожа, — простучал он зубами. — Сказали, через две недели дойдёт.

— Дурак ты, — выдохнула я, подхватывая его под руку. — В такую погоду ехать! Почему не переждал грозу? Живо в дом! Грета разжигай печь!

Мы затащили его в комнату, стащили мокрую одежду, укутали в одеяла. Он дрожал так, что зуб на зуб не попадал, пытался улыбаться, но улыбка выходила кривой.

— Ничего, госпожа, я крепкий, — прошептал он и закрыл глаза.

К вечеру у него начался жар.

Я сидела рядом, меняла тряпки на лбу, поила отваром ромашки и липового цвета. Он метался, бормотал что-то бессвязное, звал мать. Грета плакала в углу, укачивая Лину. Малышка чувствовала наше напряжение и капризничала, не хотела засыпать.

— Тише, тише, — шептала я, прижимая ладонь к груди мальчика. — Всё будет хорошо.

Ночью стало совсем плохо.

Митька горел. Градусника у меня не было, но по ощущениям температура за сорок. Он хрипел, кашель разрывал грудь, дыхание стало частым, поверхностным.