Книга Свято место, страница 193 – Тем Гарценштейн

Рахель, памятуя, как отец бил мать, радовалась тому, как просты и хороши ее мучения. И в целом брак был сплошной радостью: чистенький дом, молчаливые обеды, походы к родителям по четвергам, в церковь – по субботам, репутация приличной молодой семьи. Она – прекрасный учитель, он – отважный жандарм. Они с годами даже стали друг на друга похожи: оба имели привычку молебно держать руки у груди и ходить мелкими шагами. Отменный был брак, правда, всем завистникам назло, хоть завидовать никто и не собирался.

Забеременела Рахель поздно – уже все бабки в деревне и городе по тридцать раз обсудили, что на ней сглаз, проклятие, и вообще, надо б помолиться.

Наблюдая в зеркале, как впалая фигура наливается изнури и некрасиво округляется, Рахель испытывала почти физическое отвращение. Всегда знала, что неказиста, а тут и этот уродливый шар под крошечными грудями, и опухшие коротенькие ноги… Запереться бы ото всех. Такой роскоши Рахель себе позволить не могла, но с удовольствием закрыла все зеркала в доме белыми простынями, будто кто-то накануне помер, и теперь душа покойного могла случайно навсегда здесь остаться.

Если бы несчастная Рахель знала, если бы знала!..

Перед самыми родами она, опираясь на руку седой матери, кое-как доковыляла до церкви, чтобы в последний раз выстоять службу и отмучиться. Священник, умильно улыбнувшись, поставил ее подле себя и во время проповеди пару раз упомянул будущее поколение и важность покаяния перед святыми. И еще, что-то еще – только Рахель уже не слушала его. Из-за дыма ладана закружилась голова, лица сливались в одно белое яркое пятно. Она часто-часто заморгала и отступила, прикрывая ладонью глаза – какой невыносимый свет, как же больно! Инстинктивно положив вторую руку под живот, словно боясь, что ноша неожиданно сорвется и мячом отскочит в сторону, Рахель добрела до скамьи.

Там уже сидела другая женщина – немолодая, со страшными выпуклыми глазищами и вытянутым лицом. Женщина, которая через сорок лет будет известна как Августа, не моргая следила за службой и, когда Рахель села, расставив отекшие ноги, даже не перевела на нее взгляд, только странно двинула губами, будто беззвучно цокнула.

Рахель, прижавшись головой к стене, уснула, а когда проснулась, мама умерла. Вот как бывает. Говорили, что правда было очень душно, и старенькая мама, страдавшая больным сердцем, все терпела, боялась выйти. А как служба закончилась, сразу упала и прям там померла. Дотерпела, бедная.

Беременную Рахель разбудила Августа. Она просто встала, дотронулась до ее плеча и сказала буднично: «Девушка, ваша мама умерла». Рахель заморгала часто-часто, потому что быть такого не может, все это сон, а женщина соскользнула пальцами к большому животу и приложила к нему холодную ладонь.

— Это странно, – были ее слова. – Но ожидаемо.

Она их повторила через неделю, когда, сидя за спинами акушерок, смотрела на долгие, мучительные роды Рахель. Несчастная корчилась больше суток, истратила на себя десяток простыней, полотенец, склянок. А Августа все время сидела рядом и молчала, незаметная для людей.

Когда в комнате раздался крик младенца, она вскинула голову, прислушиваясь, и впервые за свою вечность ощутила что-то, похожее на эмоции. Ей было и радостно, и страшно, и тревожно, и интересно. Важнее всего – да, интересно.