Книга Свято место, страница 192 – Тем Гарценштейн

Это мой папа.

За сорок лет до

Имя Рахель ей очень шло.

Маленькая, болезненно худенькая, с тоненькими костлявыми ручками и рахитно-кривыми ножками под старушечьей шерстяной юбкой. Неказистая, вся будто скомканная и вывернутая, как снятая накануне с подушки наволочка. Глаза у нее были всегда влажные, какого-то неприятного бело-серого оттенка. Волосы она зачесывала в пучок столь тугой, что у лоснящегося лба оставались залысины, а голову к концу дня начинало сводить от боли, но Рахель терпела, крепче стискивая маленький, похожий на красную фасолину, рот.

Вообще, терпеть было важнее всего, одна цепочка с едой и питьем. Базовая потребность. Вначале надо было терпеть крики отца, что, напившись, колотил так же неизменно терпящую мать, потом – розги в школе, потом – розги в университете, благо Рахель выгнали на второй год из-за просроченных платежей. В конце концов, стоило немного потерпеть недовольство родни, когда она вернулась в деревню без образования, потратив кучу денег, и, что позорнее, все еще девкой.

Рахель рано поняла, что не красавица и особо ей рассчитывать не на что. Вряд ли под окнами стоит ждать серенад, а родителям не придется отбиваться от назойливых воздыхателей. Отец сетовал, что Рахель могла бы в городе найти себе мужика с кошельком, а то так и помрут они с мамкой, пока дождутся хоть монеты от неблагодарной дочери.

Мужика с кошельком найти не получилось – избранник оказался скупым, рано облысевшим и строгим.

Но отец принял его хорошо, даже на радостях поставил мутного спирту́ на стол.

Рахель кивала, боясь поднять взгляд и посмотреть на усатого крепенького мужичка, что теперь был ее супругом. Согласилась на брак со штабным жандармом после пары свиданий, на которых служивый суженый громким басом вещал ей про честь формы и свои канцелярские подвиги. Иногда он замолкал, смотрел на нее очень требовательно и пылко, а затем тянулся слюнявить – именно слюнявить! – тоненькую шею. Она сдавленно смеялась, взмахивала руками и очень боялась, что он полезет куда не следует. А он и не лез. Правильный был. Строгий. Вначале знакомство с отцом, затем благословение матушки, сходить поговорить с батюшкой, пожениться, и вот тогда-а-а!..

Никакого тогда, увы, не случилось. Ни в день свадьбы, ни через. Муж сминал задницу на работе, перебирая бумажки и мечтая о настоящем боевом задании, а Рахель как единственная, кто мог похвастаться в округе хотя бы годом обучения в университете, стала давать частные уроки для детей из состоятельных семей. На нее, тщедушную, сутулую, и смотреть никто не хотел – родители не выходили здороваться, только криком просили из покоев снимать обувь, и Рахель бесшумно на цыпочках шла в детскую. Два года была незаметной и оказалась незаменимой.

Ее советовали как истинного мастера, талантливого педагога, и вскоре Рахель стала по-настоящему видимой. Ее просили задержаться на чашечку чая, говорливые хозяйки интересовались, где она взяла такую чудесную кофту (сама связала, честно!), а в деревне, будто забыв дурнушку Рахель, стали к ней обращаться на «вы» и чуть ли не с поклоном.

Заметил ее и супруг – наконец, наконец-то! Придя с работы, где только и говорили, как хвалят молодую учительницу в городе, – даже слух есть, что губернатор хочет нанять ее для своего сына! – муж вцепился в нее красными от мороза пальцами и, не дав опомниться, повалил на кровать. Рахель поняла, почему раньше ничего не было. Хотя для нее и тогда ничего не было. Лицо, прижатое к подушке, унизительно спущенные панталоны и задернутая юбка, нелепые удары бедер, тяжелое мужское сопение. Она и не почувствовала ничего. Потом муж брал ее каждую ночь, и она приноровилась вовремя стонать, изгибаться, вскрикивать в нужный момент. Так прошел еще один год.