Книга Свято место, страница 24 – Тем Гарценштейн

— Там, кажись, еще один, – сообщил долговязый шатен по имени Герман Яковский, вытирая платком со лба капли пота. – Пойдем дотащим…

— Не удивлюсь, если Катерина уже его несет, – хихикнул Филат, который казался полной противоположностью друга: лысый, коренастый, круглоглазый.

Дверь лавки распахнулась, ударившись о стену, и на улицу вышла Катерина. Чтобы не волочь мешок по мокрому снегу, она подняла его накачанными руками. Гретхен удивленно вскинула бровь и посмотрела на солдат, но те даже не шелохнулись.

— Теперь все, – простонала Катерина, опуская ношу на телегу.

Не дожидаясь реакции, она молча развернулась и пошла обратно в лавку. Филат и Герман пошли за ней.

Торговец смачно щелкнул себя по лбу и поспешил следом, сокрушенно причитая:

— Бумаги!.. Бумаги! Я же должен дать вам квитки, но у меня тут чернила закончились. Обождите пару секунд… я мигом!

У него имелись запасные чернила для штампа. Они лежали на складе. Склад – в соседнем помещении. Чтобы найти все нужное и проставить печати, понадобится минут пять – в это время солдаты уже оденутся и останутся ждать.

Гретхен нащупала в кармане смятую бумажку, в которую завернуты растертые в муку семена белены.

Из лавки послышался шум. Торговец нашел чернила. Гретхен видела в маленьком окне, как солдаты окружили стол, терпеливо дожидаясь, пока он, близорукий и суетливый, проставит все печати.

Завязка с мешка снялась легко. Гретхен лишь оттянула узелок, и веревка ослабла. Вытащила из кармана руку, погрузила ладонь в мешок, чувствуя приятное тепло крупы. Затем поддела согнутыми пальцами веревку и потянула на себя. Шурх – и, переплетаясь, вернулся узелок.

* * *

У Гретхен леденели пальцы. Она стучалась в дверь, нуждаясь в заботливых руках, которые обнимут и погладят по голове, как маленькую.

Дверь распахнулась, и Гретхен кинулась на Астрид. Старушка ахнула, но трепетно обняла ее. Гретхен прежде не приходила к ней домой, поэтому первые секунды сердце Астрид сильно билось от удивления, а потом уже от волнения и тревоги.

— Милая, голубка моя, что такое? – Она гладила Гретхен по кудрявым рыжим волосам, пытаясь хотя бы немного успокоить. – Что стряслось?

Гретхен хотела взять себя в руки и показать Астрид, что с ней все хорошо. Но чем сильнее обнимала ее старушка, тем тяжелее на сердце становилось. По-детски шмыгнув носом, она кивнула внутрь дома.

Они вошли в комнату, соединенную с кухней. На огне стоял котел с варевом, на столе, покрытом горчичной скатертью, – пара чашек.

Гретхен достала из кармана карандаш. Кажется, впервые руки дрожали, когда она писала. Астрид не торопила, молча смотрела на нее, и в этом заботливом взоре, преисполненном тревоги, таилось столько тоски и силы, что Гретхен хотела рыдать. Она не была достойна такой любви.

Гретхен ничего, ничего, кроме виселицы, не достойна.

Я отравила крупу для сыска.

Блеклые глаза Астрид округлились.

— Ты не шутишь?

Кивок.

— Но зачем, милая?

Действительно.

Смешок прозвучал как кашель. Гретхен села на кровать и, скрестив ноги, посмотрела вниз на красный, расписной ковер.

Что написать? Что ответить?

Гретхен ведь не хотела убивать. Ее учили знать травы и лечить тех, кто зовет на помощь, оберегать цветы и любить, любить, любить. Гретхен все время пыталась оправдать собственные надежды, стать достойной своего дара. Но звенящий колокольчик на двери, и терпкий запах трав, и сухие цветы, и птичья трель по утрам над головой – это все счастливая, хорошая жизнь, которая случилась с Гретхен слишком поздно, чтобы стать настоящей.