Книга Свято место, страница 84 – Тем Гарценштейн

Гретхен простонала и ударила кулаком по крышке, но повозку шатало, дорога шла ухабистая. Бесполезно. Абсолютно все бесполезно.

Небо цвета драгоценного ларимара, нежное и прекрасное, сохранило в себе легкое сияние полуденного солнца и жемчужно-серые пушистые облака. Иногда откуда-то снизу, словно с края земли, поднимались черные горластые птицы и, расправив могучие крылья, летели на запад, свободные и сильные. В воздухе пахло первоцветами, истосковавшейся по солнцу травой и терпкой хвоей – до леса, густого и изумрудно-зеленого, осталось несколько километров. Весна открывала себя солдатам со скромностью юной девы: смущалась, приподнимая фату из остатка еще тающего кое-где в тени деревьев снега и довольно прохладного ветра. Мир едва возвращал себе привычное очарование и был до сих пор взволнован долгими зимними холодами.

В утомительной дорожной качке Гретхен, к своему стыду, находила источник мучительной скуки. Она лежала в неудобной тесноте, прижав колени к животу, и видела только узкую полосу света. Изредка доносилась солдатская речь. В целом операция на первых порах казалась удивительно тоскливой, и из-за размеренной качки к волнению пред неизвестным добавилась сонливость. Да простят ее все солдаты и комиссар, которому такое вряд ли пришлось бы по вкусу, но Гретхен, словно чувствуя себя в колыбели, впадала в вязкую дремоту. На краю реальности ее удерживало лишь паническое осознание ситуации: она на операции сыска.

Улавливая скудные крохи незнакомого мира, Гретхен испытывала глубокий восторг и одновременно с этим ужас. Она старалась не думать о том, где находится. Нога, расцарапанная о шершавую крышу, ужасно болела и кровила. Но окружающий мир все же приводил в оцепенение. Закрыв глаза, Гретхен заставила себя дышать ровнее, слушать голос птиц и треск веток.

Когда наступил покой, повозка взлетела в воздух и перевернулась мельничьим колесом.

* * *

Сержант Филиппов, сведя кустистые брови, глядел по сторонам. Он был не самым отважным человеком, но благодаря крепким нервам и навыку быстро зашивать раны оказался просто необходим во время вылазок. Раненых и сломанных давали ему в руки, словно приносили рваные детские игрушки. Иногда случалось чудо, и они доживали до лазарета Штерна, но чаще не было ни времени, ни покоя, и Филиппов совершал то, чему за время службы научился лучше всего: проводил шершавой ладонью по лицу, закрывая глаза мертвецу.

Повозкой управлял невысокий парень – Лука: звонкий девичий смех, золотистые волосы, собранные в хвост, щербатая улыбка ребенка, шрам, перечеркнувший лицо от глаза да уголка рта. Лука был ранен в старом, своем первом бою и тогда, вернувшись, от ужаса некоторое время не мог нормально есть: ложкой никак не попадал в рот. Но справился, наловчился, снова ел, спал, смеялся. Шестнадцать лет. Ребенок, у которого ни черта, кроме шрама.

Лука, закусив спичку, натягивал тугие поводья.

Третий час вылазки. Ровное поле. Если забыться, то можно насладиться дорогой. Как качается на ветру высокая осока, как дрожат белые головки ландышей, как поднимается в воздух коричневая сухая земля, встревоженная прошедшими людьми.

— Эх, зачем только меня взяли? До Мидольска ведь рукой подать, – гаркнул Филиппов и посмотрел на скачущего рядом солдата. – Угощу тебя хорошей выпивкой, если мне не придется сегодня работать.