Книга Ненужная княгиня 2, страница 46 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Дай счастливому денег...

И не забудь про меня.

Мещерский слушал, прикрыв глаза. Слушал и матрос в углу тесной каютки, слушали, наверное, и те, кто сейчас дежурил на палубе. Я старалась петь негромко, но в тот миг, когда я запела первую строчку, на корабль опустилась тишина, которую можно было потрогать.

— А теперь спите, пан, — шепнула я, сообразив, что провела в лазарете не один час. — Днём вас обязательно вынесут на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, так что набирайтесь сил!

Мещерский молча поймал мою руку и поднёс к губам.

Пять дней от Пирея до входа в Дарданеллы растянулись для меня в сплошную череду вахт у постели Станислава.

Остров Эвбея, турецкое побережье, смена парусов — обо всём этом я узнавала от офицеров за обедами, которые Груня приносила мне в каюту. Моим миром стал тесный лазарет, узкая койка и рука, которую я держала в своей каждый раз, когда оставалась наедине с Мещерским.

Он шёл на поправку медленно, рывками, с откатами и новыми приступами слабости. Но к моей огромной радости, рана — я видела это каждый день, меняя повязки — начала подсыхать и затягиваться. Края стягивались, гной отступал, порез понемногу покрывался тонкой розовой кожицей.

Проход через Дарданеллы занял двенадцать часов и запомнился мне общим напряжением команды. Капитан не сходил с мостика, офицеры передавали приказы, и несколько матросов дежурили на мачтах, готовые в любой миг убрать паруса. Как мне объяснил мичман Коршунов, встречное течение в проливе было настолько сильным, что каждое лишнее мгновение под парусом грозило снести корабль с курса.

Я почти не поднималась на палубу. Оставалась со Станиславом.

В тёмной каюте лазарета, где пахло лекарствами и потом, время текло иначе. Мещерский то проваливался в сон, то открывал глаза и подолгу смотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить, что-то сложить из обрывков, хранящихся в памяти.

Он не говорил о том, что помнит свой бред. Не спрашивал, кто я и что со мной случилось. Просто смотрел и молчал, а я делала вид, что не замечаю этих взглядов.

Но руку мою он отпускал всё реже.

Когда его выносили на палубу — а я настояла, чтобы это делали каждый день, если позволяет ветер, — Станислав держался как знатный вельможа, принимающий подданных.

К нему подходили офицеры, говорили о пустяках, кто-то приносил гитару, кто-то раскладывал карты. Велись беседы, в общем, скучать ему не давали.

Мещерский кивал, отвечал коротко, но неизменно следил глазами, где я. Если я отходила к борту, его взгляд следовал за мной. Если задерживалась — он начинал беспокойно оглядываться, пока я не возвращалась в поле его зрения.

В эти часы я могла наконец сбежать в свою каюту, упасть на койку, вытянуть ноги и хотя бы час не чувствовать на себе этого тяжёлого, вопрошающего, неотступного взгляда.

У меня появлялось время привести себя в порядок, нанести на лицо маску, спасаясь от морского ветра и солнца, которые плохо действовали на традиционную аристократическую бледность. Ни шляпки, ни зонтики не защитили бы меня от загара, но хотя бы нежность кожи я смогла сохранить. Всё благодаря покупкам Станислава — он приобрёл самое свежее оливковое масло, так что я приготовила для себя подобие крема, сдобрив его капелькой розовой воды из подарков графини Шиловской.