Книга Ненужная княгиня 2, страница 48 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Прошу прощения, — сказал, убирая руку. — Я был непозволительно навязчив. Позволите мне загладить свою вину?

И впервые за эти дни улыбнулся — не вежливой улыбкой «пана Крушинского», а по-настоящему, устало, чуть смущённо, но тепло.

У меня защипало в глазах. Я отвернулась к воде, чтобы он не заметил.

— Смотрите, — махнула рукой в сторону проплывающего мимо дворца, — это же Топкапы, да? Я читала, что там султанский гарем...

Он не дал мне договорить. Взял мою руку, сжал в своей — горячей, слабой, но твёрдой — и поднёс к губам.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За всё.

Я не ответила. Но внутри что-то тоненько задрожало, когда его дыхание коснулось моих пальцев. Он поцеловал их — легко, почти невесомо, но совсем не так, как целуют руки светским дамам.

Следующие дни «Сокол» продолжал двигаться в сторону Севастополя. Ветер переменился, и мы шли полным галсом — так быстро, как только могли. Погода была хорошей, расстояние сокращалось, Станислав креп с каждым часом, а я ходила по палубе с гордым видом, потому что целиком и полностью приписывала себе его спасение.

Семён Петрович не признавал моих заслуг. Ворчал, что я спасла «пана» своими молитвами.

Но мне было всё равно, что он думает. Спорить с ним не собиралась, вспомнив, что до конца XIX века врачи будут отвергать теорию микробов и фанатично стоять на своём: болезни вызывают не бактерии, а дурной воздух, миазмы и «нарушения соков организма».

Я просто радовалась, что Станислав идёт на поправку. К концу второй недели плавания он уже не просто вставал, а начал самостоятельно прогуливаться по палубе, держа руку на перевязи, плотно примотанной к телу.

Офицеры за обедами теперь сидели с нами за одним столом, и Мещерский вёл с ними долгие разговоры о политике, о флоте, о том, что ждёт Россию в этом году. Я слушала, вставляла редкие замечания и чувствовала, как он — украдкой, когда думает, что я не вижу, — снова и снова скользит по мне взглядом.

Он всё ещё всматривался. Всё ещё пытался понять.

Но теперь в его взгляде не было подозрения. Было что-то другое, то, чему я не могла подобрать названия.

В последний вечер перед Севастополем луна заливала палубу серебром. Я вышла подышать свежим воздухом, пока Груня готовит постель ко сну.

Станислав стоял на юте, у кормового флагштока. Будто замечтавшись, смотрел на лунную дорожку и даже не обернулся, когда я подошла.

— Не спится? — спросила я, останавливаясь рядом.

— Думаю, — ответил он.

— О чём?

Он помолчал. Потом сказал, не глядя на меня:

— О том, что будет завтра.

Я вздрогнула, ощутив внезапный озноб.

Сама мысль о завтрашнем дне, о русском берегу, о людях, которые нас там ждут, — всё это последние дни я старательно задвигала в самый дальний угол сознания. Здесь, на корабле, между мной и Станиславом, между мной и Груней, между мной и этой странной, вынужденной, но такой спокойной жизнью, был свой, особый мир. Завтра этот мир должен был рухнуть.

— Мне страшно, — честно призналась я.

— Знаю.

Станислав повернулся ко мне.

Лунный свет подсвечивал его лицо, делая кожу бледной, почти прозрачной, как мрамор, покрытый льдом.

— Скорее всего в Севастополе нам придётся расстаться.

— Что? — ахнула я.

— Да, послушайте, Мари, — он вдруг стал очень серьёзным, — инструкции, полученные мной насчёт вас, были предельно точными.