Книга Ненужная княгиня 2, страница 49 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— И... что со мной будет? Вы уже знаете?

Страх плеснул в кровь порцию адреналина, я нервно сглотнула.

Станислав усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой:

— Догадываюсь. В Севастополе нас встретят агенты Третьего отделения. Вас заберут. Меня — скорее всего, тоже, но в другую сторону.

У меня перехватило дыхание.

— Станислав...

— Нет, дайте сказать, — он шагнул ближе и взял меня за плечо здоровой рукой. Вторая всё ещё висела на перевязи, но он словно не замечал этого. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, что случилось с вами в Неаполе. Но знаю одно: той ночью, когда вы вытащили меня из пансиона, когда вы тащили меня через эту проклятую канаву, когда сидели у моей постели и не давали мне умереть — я понял, что мне всё равно.

— Что — всё равно? — прошептала я, запрокидывая голову, чтобы удержать его взгляд.

— Всё.

Мещерский навис надо мной. Так близко, что я ощутила его дыхание на своих губах.

— Кто вы. Откуда вы. Почему вы не та Мари, которую я знал. Мне всё равно. Потому что та Мари никогда бы не сделала того, что сделали вы. Никогда.

Он замолчал. Моё горло сжалось, не давая вдохнуть. Я могла лишь во все глаза смотреть на него и слушать, как безумно колотится моё сердце.

— Завтра нас разлучат, — продолжил он тем же пугающе серьёзным тоном, от которого по моей коже поползли мурашки. — Может, на неделю. Может, на месяц. Может, навсегда, если Бенкендорф решит, что это необходимо. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделаю всё, чтобы вернуться к вам. Всё, что в моих силах.

— Станислав...

— Я люблю вас, — сказал он просто.

И, нагнувшись, поцеловал меня в губы.

Это был не тот поцелуй, о которых я читала в романах — долгий, страстный, с разрядом молний. Нет, всего лишь короткое, почти робкое прикосновение губ. Но у меня от него вдруг ослабли колени и земля (палуба, вечно качающаяся палуба!) ушла из-под ног.

Я прижалась к борту, чтобы не упасть.

Станислав отстранился, продолжая смотреть мне в глаза.

— Я тоже, — услышала собственный голос, прозвучавший словно издалека. — Я тоже вас люблю. И не знаю, что с этим делать.

— Ничего не надо делать, — он улыбнулся своей коронной улыбкой — тёплой, усталой и чуть виноватой. — Я больше не совершу прежней ошибки, не отдам любимую женщину. Ни другому мужчине, ни даже системе.

Обоюдное признание прозвучало так просто, будто речь шла о погоде или о том, что за ужином подадут солонину. Без попытки впечатлить друг друга своими словами. Мы просто озвучили факт и сделали это без пафоса и ненужных эмоций.

Я смотрела на Станислава и не верила, что это случилось. В голове билось только одно: он сказал, что любит меня. Сказал, зная, что я не та, за кого себя выдаю, но ему всё равно. Он сделал свой выбор.

— Станислав...

— Тш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Не надо ничего говорить. Мы уже всё сказали.

Ночные тени делали резкими его скулы, углубляли круги под глазами. Он выглядел усталым, измождённым — за дни болезни и плавания я изучила каждую чёрточку его лица. Но сейчас в нём не было той напряжённой, почти звериной настороженности, с которой он смотрел на меня в Неаполе. Впервые за всё это время он казался спокойным.

— Завтра будет тяжёлый день, — напомнил Мещерский, убирая руку и возвращая её мне на плечо. — Вам нужно отдохнуть. И мне тоже.