Книга Война после победы, страница 49 – Александр Тамоников

— Можете называть меня штурмбанфюрер Карл Мольтке, — произнес он не с достоинством и гордостью, а, наоборот, с обреченностью. — Вы думаете, вы победили, потому что взяли меня? — тихо спросил он. — Нет. Вы победили в одной битве. Но война за архив только начинается. — Он подался корпусом вперед, и его голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — За ним идет серьезная охота. Я не знаю, кто именно. Может быть, те, кого мы считали мертвыми. Может быть, те, кто сейчас спит на соседних койках в ваших лагерях для перемещенных лиц. Но поверьте мне: за эти папки они готовы пожертвовать многим. Очень многим. В том числе, и мной. Особенно мной.

Шелестов нахмурился. Он видел много страха на допросах — наигранный, истеричный, панический. Но этот страх был другим. Это было точное знание того, как работают его бывшие коллеги.

— Чего вы боитесь, Мольтке? — спросил Максим, хотя ответ знал заранее.

— Меня убьют, — выдохнул немец. — Прямо здесь. В камере или потом в лагере. Яд в баланде, укол в давке во время вывода на прогулку, несчастный случай. Я знаю их методы, потому что сам учил им других. Они не оставят свидетеля, который знает систему связи, внешность курьеров и тайники. Я для них теперь — гнилой зуб, который нужно вырвать, даже если придется разорвать десну.

Он замолчал, глотая воздух, лицо его покрылось испариной.

— Подполковник, — немец впервые назвал Шелестова по званию, и в его голосе прозвучало то, что в этом кабинете слышали редко: мольба. — Я прошу вас… Я прошу защиты. Я хочу жить. Не потому, что я трус. Я принял поражение. Война проиграна не нами — она проиграна тем безумцем, который толкнул Германию в пропасть. Нацизм… — он горько покачал головой, и эта горечь была не игрой на публику, а итогом краха целой философии, выстроенной из лжи, — нацизм не оправдал себя. Он сам себя уничтожил. Сжег мосты, города и души. Я это вижу теперь. Я вижу это, сидя в вашем подвале. — Он судорожно сглотнул.

Шелестов закурил и продолжал внимательно слушать, пытаясь понять, где кончается искренность и начинается игра в страх, в доверие.

— Оставьте меня в живых. Охраняйте меня. Не дайте им меня достать. Я буду полезен. Я назову вам имена. Все имена, которые связывались со мной после того, как город пал. Я помогу вам расшифровать их идиотскую систему прикрытия. А когда… если они пришлют нового связника, думая, что я все еще работаю на Центр, я помогу вам взять его. Живым. Помогу вам закрыть этот гнойник раз и навсегда.

Немец смотрел на Шелестова с такой надеждой, на какую, казалось, уже не способен был человек его профессии. Он больше не был арийским сверхчеловеком, серым кардиналом кенигсбергского подполья. Он был просто живым существом, до смерти напуганным тем, что его прежние хозяева, проиграв большую войну, не упустят шанса выиграть маленькую, уничтожив улики, главной из которых был он сам.

Шелестов молчал долгую минуту. Он смотрел на этого сломленного, но все еще опасного профессионала, понимая, что сейчас на весах его ведомства лежит не просто жизнь одного немецкого агента, а шанс выйти на след той самой агентурной сети, что пыталась уйти в цифры и тени. И выйти на тех, кто охотился, в том числе и на немецкое подполье, пытаясь добраться до архива.

— Имена, — наконец произнес Шелестов, выпрямившись на стуле и раздавив окурок папиросы в пепельнице. — Начните с имен. А охрану… я приставлю к вам лучших. Потому что, если они захотят достать вас в моем подвале, им придется сначала пройти через меня. И вам придется вспомнить частоту, на которой вы общались со своим руководством по радио.