Книга Война после победы, страница 48 – Александр Тамоников

— Итак, как мне вас называть? — голос Шелестова был спокоен, но от этого спокойствия по спине немца пробежал холодок. — Иваном, как вы представились Александру Штрубе, называть вас глупо.

Немец дернул щекой. Он понял все еще вчера, когда схватил сверток, когда услышал выстрел в подвале, но вместо Власа наружу выбежал Штрубе. Опустив глаза, немец собрался с мыслями и медленно поднял глаза. В них смешались горечь поражения, усталость и то странное облегчение, которое приходит к игроку, когда карты противника наконец открыты.

— Все правильно, мне не следовало верить ему. И я не верил до конца, хотя надеялся, что наконец что-то разъяснится, появится связь. Глупо было надеться на это в моем положении здесь, в городе, — продолжил немец, словно разговаривая сам с собой. — У него были не безупречные документы на имя Александра Штрубе. Скверные документы. Я бы послал запрос в Берлин, по старым каналам… но связи не было больше месяца. Но он вышел на конспиративную квартиру и вел себя так, что ему можно было верить. Все было логично до мелочей.

Шелестов молчал, давая собеседнику выговориться. Это был старый прием: когда человек, загнанный в угол, начинает исповедоваться, он редко останавливается на полуправде.

— Я не доверял ему с первой секунды, — признался резидент, и его пальцы, лежавшие на коленях, задрожали. — Не потому, что он ошибался в деталях. Нет. Он был слишком… правильным. Слишком уверенным. Настоящий связной, идущий на верную смерть в оккупированный город, боится. Он потеет, смотрит по сторонам. А Штрубе смотрел на меня. Смотрел так, как будто изучал меня, оценивал. Будто не он был дичью, а я. Поэтому я и не ликвидировал его сразу. Я хотел понять: кто еще охотится за архивом? Кого послал Гимлер? Англичан? Или… — он запнулся, — или вы?

— Зачем же вы тянули? — спросил Шелестов, нарушая тишину. — Если чувствовали ложь, почему не убрали его в первую же ночь? У вас были возможности. Или разговор, воспоминания о Берлине, довоенном и красивом, растревожили вашу душу? Несерьезно для разведчика.

Немец горько усмехнулся. Эта усмешка была похожа на оскал загнанного волка, который вдруг понял, что капкан захлопнулся не случайно.

— Вы и это знаете. Потому что архив. Ради таких вещей убивают королей и продают родителей. Если бы я убрал Штрубе, я бы никогда не узнал, чья рука тянется к архиву фон Грейфенберга. Я хотел выяснить, с кем имею дело, прежде чем рвать нить. Я слишком долго ждал. Я дал ему время. И он… он переиграл меня. Заставил поверить в то, во что я хотел верить: что в Берлине еще помнят о нас, что мы не брошены. Он играл на моем одиночестве. — Немец выдохнул, и в этом выдохе вышло все напряжение последних недель. — И вот я здесь. Перед вами. Перед тем самым вашим Штрубе… или, как он зовется на самом деле?

— Неважно, как он зовется. Сейчас важнее, как зоветесь вы.

Резидент кивнул, словно ставил галочку в своем внутреннем дознании. Несколько секунд в комнате висела тишина, тяжелая, как плиты разрушенного Кенигсберга. Потом он медленно поднял голову. В его глазах уже не было высокомерия арийского офицера, там был только страх. Прозрачный, животный страх человека, который понял, что остался один на минном поле, где каждая сторона готова его уничтожить.