Книга Война после победы, страница 46 – Александр Тамоников

Шелестов сплюнул копоть с губ и, пошатываясь, пошел навстречу санитарам.

— Товарищ майор! — голос сержанта прозвучал глухо, сквозь влажное тряпье, которым бойцы затянули рты. — Здесь еще кто-то есть. Живой.

Агапцев оглянулся на Шелестова, убедился, что подполковник услышал бойца, и побежал на голос. Шелестов поспешил к месту, откуда донесся окрик. Они нашли уже пятерых раненых диверсантов, но все они были в тяжелом состоянии, которое не позволяло их продуктивно допрашивать. Может быть, этот? Под грудой обрушившихся досок, сложенных на краю двора, у самой стены шевелилось тело. Человек лежал ничком, придавленный досками, и пытался ползти к спасительной щели в стене, но сил уже не было. Солдаты быстро разбросали доски и, когда тело освободили и осторожно перевернули на спину, Шелестов увидел немолодое, искаженное болью лицо. Кожаная куртка, изодранная в клочья, промокла от крови, правая рука безжизненной плетью лежала вдоль туловища, но глаза… глаза лихорадочно блестели, выражая смесь страха и облегчения.

— Не стреляйте… — прохрипел раненый по-польски, но тут же, словно осознав бессмысленность тайны, перешел на ломаный русский. — Воды…

Пока санитар, наскоро перетягивая жгутом раздробленное предплечье, пытался остановить кровотечение, Шелестов присел на корточки. Лицо диверсанта показалось ему смутно знакомым. Тот самый тип, что ошивался в трактирах у Закхаймских ворот, тихий, неприметный ксендз? Нет. Шелестов напряг память: местный? Что-то знакомое, кажется, из поляков, работавших на разгрузке барж. Внешность, которая обычно не запоминается, что делало его идеальным инструментом для чужих игр. Но вот эта макушка чуть выше лба, волосы росли так, что сворачивались в кольцо, как это обычно бывает у людей только на затылке.

— Говори, — приказал Шелестов, не повышая голоса. — Кто вас вел? Быстро говори, и мы отправим тебя в больницу, выживешь.

Раненый закашлялся, но из горла не текла кровь. Скорее всего, он просто очень сильно ушиб грудь. Из ранений у него были две пули, пробившие предплечье, и он потерял много крови. Но этот человек боялся умереть. Страх перед смертью в этом пекле оказался сильнее приказов, данных ему теми, кто стоял за этим нападением. Сдерживая крик от боли, когда санитар затянул узел, он заговорил. Слова сначала падали медленно, тяжело, будто он выплевывал их вместе с грудным кашлем, а затем потекли лихорадочным, сбивчивым потоком.

Все было просто, все, как обычно, и случается. Его звали Владислав, он из местных. В 1940-м, еще до всего этого ада, его взяли в оборот в Данциге англичане. Не наивные туристы, а профессионалы из МИ-6, которые умеют находить слабые места. Слабое место Владислава было простым — мать и сестры в Варшаве и компрометирующие бумаги, которые превратили бы его в изгоя среди своих. Ему не нужны были ни идеалы, ни деньги. Ему нужно было молчать и ждать. Его затянули в подполье не верой, а, в переносном смысле слова, веревкой на шее, которую затягивали каждый год. А теперь, когда советские контрразведчики в Кенигсберге вышли на след архива, этот туго завязанный узел должен был разорваться. Его обещали отпустить в обмен на клятву молчать обо всем. Только верил ли Владислав в эти обещания своих жестоких хозяев? Теперь, скорее всего, нет.