Книга Война после победы, страница 72 – Александр Тамоников

— Будущее? — переспросил он по-немецки, голосом глухим и ровным. — Европа, майор, будет полем битвы. Не танковых армий, а идей. Я вижу ее разделенной. Вы, англичане, американцы, русские, будете тянуть одеяло каждый на себя. Германия же… — он усмехнулся уголком губ, — Германия станет вашим козырем. Или их. Главным призом. Или главной пешкой.

Михаил говорил, но чувствовал себя неуютно, потому что за его спиной торчала эта девушка с пистолетом. И неизвестно, какой приказ она получила.

— Пешкой? Возможно. Но пешка, дошедшая до последней горизонтали, становится ферзем, — англичанин замолчал, давая словам осесть в сознании собеседника. — Вы, эсэсовцы, всегда славились умением просчитывать варианты. Скажите, Карл, глядя на этот… финал, — он сделал неопределенный жест рукой, обводя сырые стены, темную воду, побережье залива вдалеке, — насколько вы верите в возрождение того, чему служили? В реванш? В нацизм?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камень. Сосновский чувствовал на себе взгляд Хейли — англичанин проверял его. Проверял, не фанатик ли перед ним, не одержимый ли маньяк, с которым нельзя иметь дело. От ответа зависело многое. Если они сбросят воду и ничего не найдут, придется выкручиваться. И для этого надо, чтобы у Хейли сложилось определенное, правдоподобное, впечатление об этом «немце».

Михаил медленно, словно с трудом, выпрямился, делая вид, что задумался, глядя на мутный поток, который должен был вот-вот хлынуть в пролом, и произнес:

— Вера, майор, — это удел священников и дураков. Нацизм был не верой, он был сталью и огнем. Сталь сломана, огонь погас. — Он резко повернулся к англичанину. Сейчас его глаза не казались потухшими. — То, что осталось, — это пепел и чувство несправедливости. Пепел быстро остывает. А вот чувство несправедливости… им можно управлять. Не будет свастики, будут другие знамена. Но Германия, майор, не перестанет быть Германией. Она будет ждать часа, когда победители передерутся между собой. Это не возрождение. Это инстинкт.

Хейли слегка прищурился. Он понял: перед ним не фанатик, перед ним циник. А с циниками работать проще всего — у них есть цена. Он аккуратно затушил окурок о мокрый песок и сунул под корни деревца — привычка не оставлять следов.

— Вы практичный человек, Мольтке. Я ценю это, — тон англичанина стал чуть ниже, доверительнее. — В Лондоне считают, что опыт таких людей, как вы, не должен пропасть даром. Хаос, который неизбежно наступит, требует профессионалов. Мы не собираемся оставлять всю Европу на милость… восточных варваров.

Сосновский внутренне подобрался. Вот оно, крючок!

А Хейли продолжал, и его голос приобрел маслянистую плавность торговца, предлагающего товар:

— Вы знаете методы русских. Вы знаете структуру СД. Вы знаете людей. А мы… мы умеем быть благодарными. Если бы вам, Карл, поступило предложение работать на разведку его величества, как бы вы к нему отнеслись?

Тишина стала абсолютной. Даже работавшие у стенки мужчины замерли, словно почувствовав напряжение. Сосновский посмотрел на Хейли. Сейчас он, Михаил Сосновский, играл роль проигравшего. А проигравший, по законам этого мира, должен был схватиться за соломинку. Он должен был изобразить борьбу: гордость, подозрительность и — сдачу.

Михаил опустил глаза. Его плечи чуть ссутулились, словно под тяжестью невыносимого груза поражения. Это был жест, который Хейли не мог не заметить. Жест человека, который признает силу.