Книга Неверморе, страница 11 – Елена Ядренцева

Утро было такое тихое – ни ветерка, ни птички; даже глина не чавкала – все потому, что меня отправляли во вчерашний день, чуть подкрутили время, чтобы чужаки не разорялись. Теперь им меня будет не найти, меня никто не найдет, я нагоню время только около моста, а пока что все смолкло и замедлилось, и двое козлов, запряженных в мою телегу, тоже ступали почти неслышно. Это были роскошные козлы: высокие, статные, а бороды заплетены в косички, и бусины – красные; сами козлы – чернее черного. Шерсть гладкая. Они шли и шли, я дышала еле-еле; потихоньку яснело небо, сперва фиолетовым, а потом бледно-голубым; волоски на руках от утреннего холода вставали дыбом, несмотря на шаль. Скоро козлы довезут меня до самого моста, тогда я спрыгну на мелкие камушки и пойду уже одна, через весь мост; дальше – развалины крепости; а что еще дальше – никто не знает. Такую сказку на ночь мне рассказывала мама, и эту же сказку наизусть знала вся деревня. Хозяин гор жил от нас очень, очень близко.

Завтра проснутся те, из города, начнут искать меня, но никогда не найдут; скоро очнутся проводники, пополнят фляжки со всей щедростью, но на тропу не выйдут: никто сегодня никуда не едет, никто не торгует. Козлы истают сразу у моста, а телега – что телега; может быть, через пару лет кто-то и решится пробраться к ущелью, разобрать на доски, но, скорее всего, доски скроет мох, и колеса врастут в землю. Ничто, отданное горам, не возвращается. Откуда же они возьмут еще одну цветную шаль?

Я задремала было, и тут меня схватили за плечо.

Тут важно: от хозяина гор никто не возвращается, то есть они знали, что я никому не расскажу. Можно сказать, на то и был расчет. Уж если жертва никому ничего не сможет рассказать, а вам самим не так уж много лет? Что вам какая-то разница во времени, какая-то петля, когда добыча – вот она? И, о, они-то бежали босиком – обступили телегу, как на площади обступали чужаков, и ждали, пока я пойму. Наверное, сейчас я бы сумела отличить одну от другой, я даже смутно помню, что одна была повыше, а две – совсем смуглые и одинаковые; но тогда я и слов не различала, и вмиг перезабыла все свои, которые еще не вымыла дорога. Мелкие косы-тонкие запястья-хватают за одно плечо-другое плечо-бьют по затылку-вот толкнули-ругань-ругань. Они были как град, как мелкий острый снег, как козий горох, и слова так же сыпались с их губ. Это сейчас я думаю – не от хорошей жизни людям так жжет сердце тот, кто не похож, не от хорошей жизни все кидаются толпой; а тогда просто пережидала. Волосы у них были жесткие и почему-то в какой-то момент набились мне в рот; если хотят избить напоследок – почему так мало бьют?..

Я не сразу поняла, что они все взобрались на телегу – вот одна рука дернула за край шали, вот вторая… Тонкие пальцы будто шарили сразу повсюду – тонкие пальцы, грязные ногти, смуглая кожа. Они хотели шаль себе. Вряд ли такое делает мне честь, но тут я начала кусаться, я хорошо умела именно изворачиваться, а не отбиваться, но в том и беда, что шаль-то была крепкая, и она была в их руках, а я была в ней. И шерстяную ткань порвать сложнее, но если быть очень испуганным и не очень умным…

Теперь на мне была не шаль, а так, обрывок; эти, кого в нормальном городе ласково называли бы «девчонки» и за легкий нрав прощали бы им тройки, эти, кто ходил бы парочками и стайками побольше даже в туалет, – эти сбежали. Уносили свой лоскут. Сердца у них, казалось мне тогда, – жесткие ветки, жесткие старые гнезда; где-то, может быть, и сохранились нежные голубовато-серые яйца, а где-то давным-давно лежали только скорлупки.