Книга Неверморе, страница 12 – Елена Ядренцева

Когда-нибудь я перестану прикидывать, как бы мы все смотрелись в городе, да и город городу рознь; когда-нибудь я перестану оборачиваться, но пока что я еду в той телеге, и не знаю, сколько мне лет, и дрожу – уже не от холода, и на зубах все еще соль и глина – руки у тех, кто с треском оторвал лоскут от шали, были потными и грязными. Очень хотелось задремать и не проснуться, чтобы туман укутал, раз уж шали нет; телега ехала до странного мягко, не тряслась, и копыта козлов цокали еле-еле слышно; вокруг не пахло ни травой, ни хлевом, ни свежестью – ничем. И вдруг почему-то повеяло теплым хлебом, даже не лепешками; в этом-то запахе только-только подрумянившегося пышного теста я и уснула.

Ну вот мы и подобрались уже вплотную. М. говорит – ну хватит уклоняться, и, кажется, ему смешно, но я бы посмотрела, как бы он сам излагал свою историю. Он, кстати, давно обещал дать почитать свою, у нас обмен, и я испытываю нешуточное искушение вот прямо сейчас пойти и начать ныть, пока он не откликнется, что я-то, мол, прилежно все пишу и честно поделюсь, а кое-кто зажал. Но он скажет, что я опять откладываю, и будет прав, поэтому мы изящно минуем все обстоятельства моей текущей жизни, и я перебираюсь с кресла на диван и перечитываю, что только что написала. В глубине души я до сих пор всему удивляюсь – вот же я, сижу, поджав ноги, и диван-то, конечно, куплен на распродаже, весь уже в катышках, но подушки все еще мягкие, и от красного цвета все так же уютно, хоть цвет этот и поблек; вот у меня есть плед и торшер, вот на кухне есть еда, и я сама купила этот подсохший кекс с цукатами, тоже по скидке. Вообще-то, можно было бы не экономить, но мне хочется отложить как можно больше денег, как будто они что-нибудь решают. Во всяком случае, нам с М. они в тот раз отлично пригодились – но вот я снова пишу про себя и М., а надо писать про телегу и туман.

Я изворачиваюсь как могу – я тушу мясо (достаю из морозилки); тщательно протираю столешницу и плиту; подумав, снова мою в кухне пол, хотя кухня довольно маленькая и я уже мыла пол сегодня утром; даже включаю телевизор, хотя уж этот пухлый куб с беззвучными черно-белыми историями меня никогда не интересовал. Но я проверяю, работает ли телевизор вообще, движутся ли актеры, машут ли руками мужчины и расширяют ли подкрашенные глаза женщины. Как будто если телевизор все еще в порядке, то квартира живая – и я тоже. Дурацкая полудетская привычка придавать всему мертвому черты живого, как было в горах, везде искать подкладку и изнанку.

Теперь в комнате тоже пахнет тушеной говядиной, и я раздумываю, распахнуть ли форточку или, наоборот, зажечь свечу, чтоб, кроме мяса, пахло еще и нагретым персиком. Какая же ерунда; оттого, что я все-все-все сделаю по хозяйству, ни одной новой строчки на бумаге не появится.

Окна тут старые, деревянные, рассохшиеся, и, чтоб распахнуть форточку, надо приложить усилие; я смотрю вниз, на город. Я на третьем этаже, дом маленький, окна выходят в переулок; вечером тут никто не ходит, кроме детей в валенках. Фонарь светит наполовину. С неба сыпет вялый снег. Мой любимый стеклянный шар, нет, волшебный фонарь; думаю, М. специально подыскал такое место, где все тихо и словно бы застыло навсегда, словно бы повторяется один и тот же кадр, в фонарь вставляется одна и та же пластинка. Ужас, какие я успела выучить слова.