Книга Неверморе, страница 15 – Елена Ядренцева

На сей раз телефонного звонка мне будет мало, да и кто знает – позаботится ли М. именно в этот раз припомнить телефон, а если даже да, то будет ли его волновать такая ерунда, как телефонный номер и деньги на счету; поэтому я выхожу в нашу общую прихожую, где, кроме моей, еще три двери, и иду по коридору. Дверь на лестницу размывается и исчезает, а коридор длится и длится. Получилось. М. говорил мне этим не злоупотреблять, не торить точки входа где попало и не ходить не по уставу, но институт далеко, а М. близко, близко, вот я еще вижу мутно-зеленые стены, а вот уже ступаю на рыже-ржавую скалу, и море шумит.

М. сидит на краю обрыва, запрокинув голову, и закат чешет его под подбородком, как люди кошек чешут. М. подставляет солнцу шею и зажмуривается; худой – лопатки видны отчетливо; волосы светло-рыжие, будто солнце когда-то поделилось цветом, но краску триста лет не обновляли и она поблекла. Я вспоминаю, в какой темноте М. довелось провести довольно много времени, и удивляюсь, что он весь целиком еще не выцвел. На нем майка и джинсы. Здесь ведь жарко в джинсах? Хотя под вечер, когда тени удлиняются… Вот бы в скале появилась бы тропинка и мы бы с М. сошли бы к морю вместе – я еще успею выкупаться. Скалы тут, уже говорила, темно-рыжие, былому М. под стать, здесь вообще чаще всего два цвета – рыжий с бирюзовым. Небо такое яркое, что хочется его пить или шагнуть в него – и вымазаться всей. Но я стою позади М. и жду, пока он обернется. А он говорит:

— Тебе нельзя здесь быть.

Ох, сколько же мне хочется сказать в ответ: и что ему, в общем-то, тоже, и что кто бы говорил, и что я-то зашла всего на вечер, даже на кусочек вечера, а он почти всю зиму тут кукует, и что нормальный человек зашел бы в гости сам. Но говорю я вообще не то:

— Я быстренько.

И сажусь рядом. Вот так, лучшая оборона, на которую я способна. Мне никакое солнце шею не щекочет, и вообще день теперь сворачивается словно бы поспешно, подхватывает сумки и сбегает, как торговец на нелегальном рынке; М. наконец моргает и поворачивается ко мне.

— Ну что?

Уточняет уже сердито, уже почти-почти нормально, а не таким тоном, как будто вот-вот растворится в небе.

— Ну что ты? Сколько можно сюда бегать?

— А я не бегаю, вот видите – я сижу. Бегают всякие невоспитанные личности, а я разве такая?

— Как ты не понимаешь? – Ой, ну все, ну все. Вот уже сел он на своего конька, и развернулся ко мне всем корпусом, и жестикулирует, и одну ногу поджал под себя. – Ну не получится у тебя двигаться дальше, пока тобой владеет та история и пока ты чуть что сбегаешь в паузу.

И опять он все верно понимает, и зачем я вообще сюда пришла. Скорее бы день свернулся, но он будто передумал – замер на полуслове, солнце неподвижно, тени стоят на месте.

— Да ничего мной не владеет.

— А чего тогда боишься?

— Ну вот кастрюлю забываешь в холодильнике.

— Так?

— И там уже протухло и воняет.

— И что?

— Ну вот ты бы хотел с этой кастрюлей иметь дело?

— Так а что ж ты в своей душе таскаешь всякие… Ну, что там по твоей метафоре? Липкие макароны с фаршем?

— Но я их не боюсь, ясно тебе? Я просто не хочу все это трогать, а вы привязались, как…

— Твоя история – не тухлая еда. – Ой, ну хватит уже. И выражение лица – как у блаженного, будто на облаках знаки читает. – Твоя история – спутанная пряжа, только и всего.