Книга Неверморе, страница 16 – Елена Ядренцева

Он умеет вот так сказать, чтоб я ушла – как ледяной водой облитая. Ну ладно, нет, не ледяной, а так, холодной, чтоб я, конечно, не застыла, но ужасно озадачилась; будто из этой пряжи можно соткать новое!

А дома, конечно, оказался этот вот. Я не знаю, как М. с ним связывается – телепатически? Он же ни на секунду не вставал с утеса, я бы видела. Ни на миг не исчез. Никакого моргания и смещения и прочих признаков по какой-то там шкале. Ничего не было. Я говорю, теория хромает, но уж отлучку, хоть на миг, я бы заметила.

А на моей кухне стоял Три Точки Сверху и жарил огроменные котлеты. О, как они искрились соком, как брызгали жиром и до чего поджаристая была корочка! И вместо того, чтобы возмутиться – что он делает у меня на кухне, кто ему разрешил готовить, и откуда он взял фарш, и чем его не устроили мое свежепотушенное мясо и усохший кекс, – я говорю:

— Вы бы хоть фартук надели.

Он отвечает совершенно не на то, как и всегда. Да у них вся компания такая, и я туда же – ведь хочу сказать одно, а говорю всегда совсем другое; что за слова и мысли в рукавах! Вот краешек правды показался, а вот снова скрылся.

У Три Точки Сверху рукава всегда широкие. Сейчас, с котлетами, он хоть сподобился их закатать, и я смотрю на его запястья, расписанные то травами и цветами, то какими-то молниями, узор точно меняется, и вот сегодня очередь – не знаю, ручейков? Как будто у него под кожей лед, и лед этот потрескался, и ручейки отмечены где черным, а где черным и синим. Я долго его умоляла научить меня заклинанию, чтоб на мне тоже появился подвижный узор, но он пока уговорился только на временный рисунок, а зачем мне временный? Я бы хотела, чтобы на моих запястьях распускалось дерево. Или как это? Расцветало. Разрасталось. Или нет, пусть бы это был цветущий куст.

Еще Три Точки Сверху худой и высокий, но не как М., – с Три Точки нету ощущения, что он сейчас поблекнет, наоборот, когда он входит – в комнате будто все цвета становятся ярче и все предметы обретают заново объем и вес. Пока я пялюсь на него – закатанные рукава, темно-зеленый свитер, волосы в косу, джинсы с огромными карманами (я так и не узнала, что он там хранит), – он переворачивает котлеты в какой-то там финальный раз и выключает газ. Жир на сковороде перестает шипеть.

— Ну что? – говорит Три Точки. – Мясо-то твое я съел.

— О, да? И как вам?

Тетрадь, в которой я ничего не пишу, хотя должна, валяется на кухонном столе. Какая она толстая! И как мало исписанных листов в сравнении с тем, сколько их должно бы быть. Я не теряю надежды случайно облить ее компотом или желтоватой водой, в которой рос лук, или хотя бы схватиться жирными руками, но нет, тетради все нипочем, она удачливая. Три Точки Сверху хватает ее без спросу, пролистывает, не читая. Хотя он читает быстро.

Я даже не успеваю ничего ему сказать, даже застыть и помертветь не успеваю толком, как он звучно ее захлопывает и шлепает на стол.

— Блесточки, да?

— Какие блесточки?

— Блесточками присыпать рану и забыть, вот что такое эта ваша терапия.

Я, вообще-то, тоже не в восторге от обязанности собственное же прошлое вдруг излагать словами, но из чувства противоречия говорю:

— И ничего не блесточками. М. говорит, это запутанная пряжа.

— О, и слова ее распутают? Ты слушай его больше.