Книга Неверморе, страница 14 – Елена Ядренцева

Куда мне деться, чтоб не отвлекаться? Мы остановились на том, что у хозяина гор были косички – множество рыжих маленьких косичек, и иногда, когда он злился, они вдруг топорщились в стороны. Но в тот-то день косички лежали на плечах, и выглядел их обладатель совсем юным, чуть старше меня. То есть нет же, снова я несусь вперед – сначала призрачные козлы перевезли меня через пропасть и исчезли. Мост был старый, с чуть выгнутой спиной, поросший мхом, и никогда, ни за какую плату никто из наших не решился бы на него взойти. Чужих здесь тоже не было – рука хозяина гор накрывала рощу, брала чужих за подбородок и поворачивала голову в другую сторону (и славно, если не сворачивала шею).

Как же тут было тихо. Деревья – сами будто бы окаменевшие, почти без листьев, без ветвей, стволы набухли от воды и почернели. Ярко-зеленый тоже был, но он обманывал – зеленый плющ, зеленый мох внизу, ступишь – провалишься. Здесь не было птиц, а из грибов росли только монетки чужестранца – это потом я выучила название, а тогда только смотрела на тонкие ножки и плоские темные шляпки (когда попаду в столицу, узнаю, что любые иностранные монеты местным жителям раньше представлялись потускневшими). И я была совсем, совсем одна.

В принципе, мне уже было пора переставать быть; я спрыгнула с телеги и пошла по мокрым папоротникам. Никто не давал мне инструкций, как там, за мостом, и что делать, если хозяин гор за мной не явится; и к дереву, как раньше, меня тоже не привязывали. Считалось, что хозяин гор и так найдет и незачем его оскорблять, лишая жертву подвижности; но я делала шаг за шагом, на всякий случай, для надежности, раскинув руки, под ногами то чавкало, то вдруг хрустело, и никто так меня и не забрал. Я озадачилась – если я недостойна, если я плохая жертва, то для чего тогда хозяин гор прислал козлов? В любом случае путь домой мне был заказан, поэтому я углубилась в лес. Где-то там, дома, просыпалась заведующая и давно-предавно не спал старик; там мама заговаривала кувшин с болотной водой, чтоб мой путь был легок; там тихо запевали первые песни.

Здесь, в лесу, я нашла дом. Обычный домик; да, у нас таких не строили, но у нас-то в округе и не было леса, кроме рощи. Некрашеные деревянные стены, серые брусья; я провела рукой по стене, поймала занозу, сунула пальцы в рот (соленые, как обычно) и вошла. Не знаю, моют ли порядочным жертвам уши и соскребают ли вообще лишнюю грязь; я после драки на телеге так и осталась перемазана непонятно в чем. Толкнула дверь – и вошла.

Когда тебя не замечают – это очень расхолаживает; казалось, я могла войти на кухню, в храм, в супружескую спальню – и никто бы и головы не повернул. Шпыняли меня только младшие, то есть такие же, как я, и стайки чуть постарше; взрослые не замечали и иногда могли отпихнуть или отшвырнуть с дороги. Поэтому, заходя в тот раз в чужой дом, я даже не стучала: меня ведь не существует.

В доме никого не было. На широких подоконниках ровным слоем разложена черная рябина. Под потолком сушился зверобой и те мелкие белые цветы, что на моей нынешней родине зовут пастушьей сумкой; на полках шкафа громоздилась деревянная посуда – отшлифованные ложки и сосуды с птичьими шеями и головами.

Нет, не могу. Насколько было бы менее мерзко, если бы этот просто забрал мою кровь, или путь моего дыхания, или несвязанное кружево – да все, что полагалось; если бы просто отделил воздух от легких, душу от сердца, как снимают белую мутную пленку с куриной грудки. Что бы в таком раскладе от меня осталось? Наверное, косточки в священной роще, как положено. Нет, конечно, я рада, что сейчас сижу в теплых носках, и кончики пальцев наконец согрелись, и я закинула в себя собственный ужин и под конец даже почувствовала вкус, но все-таки. Той мне была дорога только в рощу. М. сто процентов разворчится, что нельзя так говорить, так что оставлю тут приписку специально для него: нет, милый друг, я не пытаюсь тут нарушить собственную цельность и не желаю символически хоронить никакую свою уязвимую часть, просто так было бы логичнее. Я не была готова к жизни. Меня никто не замечал даже на шумной улице, так что в лесу мне уж тем более надлежало сгинуть. Как бы это объяснить? Я просто очень редко получала подтверждения, что я, вообще-то, есть тут, тут стою, оставляю следы на глине, занимаю место, отбрасываю тень; и в лесу, где никто на меня не смотрел, не отталкивал и лепешку не кидал – в лесу-то мне тем паче нужно было раствориться, еще до всяческих жертв. Но я стала обживать дом. Нет, это слишком громко звучит, «стала обживать», – не то чтобы я наколола дров и натаскала воды из колодца или из реки – кадушка с водой там уже стояла, а печь я не топила, так и ежилась под шерстяной накидкой – ее стащила с тюфяка; но было сухо, чисто (лишнюю листву я все же вымела), не ползало ни уховерток, ни мокриц, а в жестянке на полке лежали сладкие сухари, а в другой – изюм. И еще, слушайте, ведь там же была банка с огоньком! Я не уверена, что до той поры вообще когда-нибудь видела стеклянную банку. Да, да, я снова избегаю главной темы, но я честно к ней приближаюсь, я сужаю круг! А пока что откладываю тетрадь и иду сквозь ничто – общаться с М.