Книга Неверморе, страница 52 – Елена Ядренцева

— Уж нос почесать точно можно. И ты меня не помнишь, верно?

Погоди, а что нельзя? И да, я его вспомнила, хотя сама не верила, – это он в тот день, в горах, перед тем как меня принесли в жертву, единственный заметил, как я падаю. И он опять смотрел так, будто все обо мне знал, и как будто стал выше и отрастил волосы, и те сделались почти светлыми, и веснушки тоже поблекли. Он успел вырасти, а я – обзавестись огнем.

М. сказал дальше:

— Извини, пожалуйста. Если сейчас ты этот огонь выпустишь без подготовки, тебя потом будет не собрать. Позволь пригасить немного. Позволь помочь тебе хотя бы в этот раз.

И положил ладонь мне на грудь – я и сквозь платье чувствовала, какая она ледяная. Зачем… он что, меня жалеет? Хозяин гор не извинялся никогда. Жар в груди утихал, как будто затягивался морозной дымкой, а вот в глазах щипало все сильнее. Для чего он со мной так? Хочет, чтоб я совсем запуталась, кого я предаю? Я сжалась, я пиналась бы, я бы его укусила, но руки были такие тяжелые, а ноги где-то так далеко, и уж о голове говорить нечего. Я засыпала, все стихало, все вращалось, и сквозь сон еле почувствовала, как М. легонько дотронулся до моей лопатки – и сразу отдернул руку.

— Больно?

Хозяин гор такого никогда не спрашивал. Глаза намокли почему-то, вот слабачка, со мной же даже ничего еще не делают.

— Понимаешь, – говорил М. не громко и не тихо, в самый раз, чтоб я услышала, – у тебя тут… из тебя тянут силы, очень-очень много. Я могу это расплести, но ты боишься. А еще у тебя внутри столько огня, что, если выпустить его весь разом, он тебя убьет.

— Вы перепутали. – Я зевнула, мне уже было все равно, а про гору меня никто не спрашивал. Сон качал на волнах, но никак не укачивал до конца; меж веками все еще была светлая щелка. – Это меня… меня все убивает… пока я его не выпущу. И почему у вас здесь все такое зыбкое…

— Нет, – сказал М., – я ничего не перепутал. Хочешь заснуть? Когда проснешься, все уже будет в порядке.

— Нет!

Я вскочила – и меня тут же повело куда-то набок, упала на ту же кушетку. Вот же дура!

М. переспросил:

— Нет?

Да кто откажется продлить последний миг души? Я замотала головой. Как же тут долго убивают. Дураки какие-то.

— Надо же в сердце.

— А?

— Одним ударом.

— Да погоди немножко уж. Один удар ей.

Он дотронулся до моего левого запястья (в голове всплыло слово «бережно», вот уж не ведаю, из каких именно глубин); погладил место, где была цепочка этого, саму цепочку – опять заморозил, не дал ей меня обжечь. Он что, идиот?

— Это всего одна, – губы не слушались, но я все равно спорила, – чего вы тогда говорили… расплести, снять? Что, долго тут снимать? Врать надо лучше!

Наверное, тут-то М. впервые решил от меня избавиться (шучу). По крайней мере, он со мной говорил, он объяснял мне что-то чуть ли не впервые в жизни, хотя куда как проще было бы погрузить в сон и исцелять беспомощную. Ну и что, что я боялась бы. М. только произнес:

— А посмотри. Они цепляются за тебя, пока ты разрешаешь.

Он снова кончиками пальцев погладил мое левое запястье, и я перестала дышать и потом только поняла, что перестала. На запястье цвели шнурки, серебряные, черные и золотые. Один, два, три… И почему-то на левой руке хозяин гор их затянул каждый в отдельности, как много-много маленьких тугих браслетов, а с правой руки шнурки шли спиралью и так и вились дальше по всему телу.