Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 159 – Елена Ядренцева

— Что такое?

Не знаю. Ничего. Ничего не двоится больше. Можно мы так и останемся?

Но, конечно, вечно стоять, уткнувшись носом в золотые нити, было нельзя. Отец сказал:

— Мне нужно идти. Александра, отправляйся спать.

Да что он заладил: «Александра, Александра»? Будто если назвать полное имя, то она сразу станет слушаться. Александра, не обращай внимания.

Александра, не выходи из спальни. Александра, забудь о матери. Александра, хватит.

— Могу ли я пойти с тобой, отец?

— Зачем же вдруг?

— Может быть, я смогу тебе помочь?

— О, это вряд ли. Почему я вдруг должен повторять всё дважды, дочь моя? Это у тёмных тебя научили прекословить?

Ах у тёмных. Глаза начало жечь – хуже, чем когда всё двоилось. Натёрла она их, что ли? И почему…

— Конечно же, – сказала и даже присела в реверансе, хотя голос сделался ещё тоньше, чем нужно, – конечно, у тёмных только и учили тебя не любить! Ведь нет других забот.

Что она говорит? Почему она возражает своему отцу? Вдруг это правда тёмное влияние? Почему она ещё не ушла? Мама ушла бы. Нет, мама ушла бы напоказ – а потом скрытно бы последовала за отцом, если хотела бы.

Почему ночью дворец кажется таким огромным – это тени всё так расширяют? И кажется: никого тут нет и не будет, кроме стеклянных птиц и вас двоих. Нет, откуда она взяла стеклянных птиц? Они ведь в Садах, не здесь.

— Ты мне дерзишь? – спросил отец, будто впервые её разглядел. Может, так привык, что для эльфов она всегда дитя, которое хочет лошадку, что и сам видел только это. Может, папам так удобнее. – Ты мне дерзишь?

И что сказать? А мамы-то здесь нет.

— Ладно, пойдём. Но не благодаря твоей настойчивости, а потому что мне спокойнее, когда ты не одна. Понятно, Александра?

Нет, непонятно. Людвиг, Людвиг, Людвиг.

* * *

Саша не помнила, когда в последний раз покидала дворец после захода солнца.

«Это тёмные пусть пируют по ночам», – говорил отец. Мама молчала. Ворота запирались, двери тоже. И вот теперь отец сам шёл с Сашей наружу.

— Тут холодно, – отец набросил ей на плечи свой камзол, – твоя мать вечно кутается в шаль. Возьми с неё пример.

Угу, и сразу стану не ребёнком, а неизвестно кем – в пуховой шали-то! Они шли мимо шатров – такие шумные днём, сейчас те почти затихли. Где-то кто-то тихо пел. Шли – будто гости в собственном саду. Камзол тяжёлый.

Вот бы сейчас ей хоть одну собачку – она бы стиснула её и так и обнимала бы. И в туфельках по траве скользко. Ноги мокрые. Сын тёмного властелина, то есть Гюрза, – он ведь ей сотворил ботинки. Но разве тёмные могут делать добрые дела? Даже такие мелкие.

— Отец, почему нет ботинок?

— Что, прости меня?

— Почему я всё время хожу в туфлях? По траве же неудобно.

— Неправда, у тебя есть сапоги. Зачем тебе ботинки в вечном лете?

О, он какие сапоги имеет в виду – белые летние, из кружева, чтобы в комплект к зонтику, или мягкие замшевые? Промокнут и те, и те.

— Потому что приличные принцессы не должны гулять ночью по траве. Ты попросилась сама. Хочешь – провожу обратно?

— Ну вот ещё.

— Что?

— Я сказала: ну нет, отец, благодарю тебя.

Зато пока с ним пререкаешься – почти не страшно. Не страшно смотреть, как сгущается туман, и понимать, что ярмарка остаётся дальше и дальше. Не страшно думать, что вы вдруг идёте в Сады, куда до сей поры тебе вход был воспрещён. А Гюрза… то есть сын тёмного короля, получается, здесь рос?