Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 156 – Елена Ядренцева

— Карин, ты чего?

Сколько таких? Вот бы все эти дети из Садов вышли за ограду и закричали бы разом. Чтоб дворец обрушился.

— Я не могу жалеть. Только когда она была ещё зверюшкой.

— Это не смех, – сказал Гюрза, – тут горе потому что. Я почти… ну тихо.

Птица пищала что-то неразборчивое, на одной ноте. Тонко-тонко. Вот бы так стукнуть кулаком, чтобы она расплющилась. Да что такое?.. Ещё и ошейник снова вспыхнул – ну да, конечно, всё-то в Лапшевич не так!

— А я тоже ждала, – сказала, вставая, – тоже ждала, чтобы за мной пришли. И ты с ней возишься.

— Но ты сама же попросила… как тут не возиться?

— Ты сам сказал: не выйдет каждую спасти.

— Может, если придумать или выслушать…

Карина так сжала кулаки, что не сразу поняла, что что-то держит в руке. Палка? Тяжёлая для палки. И холодная. Арматура? Больно гладкая. А, это то, что Гюрза сотворял тогда в библиотеке.

— Как назвать это?

Он шептал птице и качался.

— Гюрза! Как назвать?

Ноль внимания. Карина взвесила палку в руке, перехватила двумя. Чугунная палка. Хорошо. Жаль, здесь нет зеркала – разбить в первую очередь.

Зеркала нет, но есть витрины.

— Всё, я почти её… Карина, что с тобой?

А ничего. Она примерилась и вдарила по первому стеклу. Вот тебе, вот тебе, вот тебе! Никто не спас, никто и не спасёт, всегда спасают не тебя. Ты не заслуживаешь. Никто не должен быть один. Но все и есть одни! А он вцепился в эту мелкую, которой даже не знает, а вот когда Карина была мелкой… и ведь не расскажешь! Почему Ференц смог за ним прийти, хотя вообще не тем был занят, он глава всего, а в интернат не приходил никто и никогда?

Витрины осыпа́лись крупной крошкой, стекло разлеталось по дуге – как если в воде поставишь ладонь ребром и с нажимом ведёшь. Ещё, ещё, ещё. Пусть всё тут падает. И пусть она не умеет жалеть – злиться-то ей можно! Ошейник ещё этот, да пошёл он пропадом. Остановилась на миг, рванула его, как ворот, – и сдёрнула с себя. Ну вот и хорошо. Ещё они не будут мне давать дышать!

— Карин, – сказал Гюрза, – я столько стекла ни за что не уберу.

В ладонях у него сидел воробушек.

Он отхлебнул памяти где-то ещё на том славном моменте, где Людвиг преподнёс им с Кариной ошейники и где он сам едва всё не разнёс. Тьфу ты! Сколько Карина его выручала? Успокаивала ещё… Почему он так мало говорил спасибо? Или говорил всё же? Она его то утешит, то удержит, а он что? Отогрел воробушка. Пастушка.

Впрочем, какая разница, кем называться.

— Бедные платья мои, – пригорюнилась Алиса, – платья мои, ни в чём не виноватые…

— Ой, мама, не смешно! Я тебе расскажу сейчас про эти платья, ты же не знаешь! Я всем расскажу тогда!

Бедная Саша. То в тёмный замок ведут, то снова в светлый тащат ночью, то потом ещё и врут…

Зачем отец хотел, чтоб он забыл всё это?

— Вот сейчас Саша расскажет, – сказала Алиса негромко, – и ты допьёшь что осталось. И вспомнишь, наконец, что там у вас с отцом в конце случилось. Потому что больше некому.

— Я так и знал, – сказал отец, когда Гюрза с Кариной ушли дышать воздухом и они с Сашей остались одни. – Позволишь спросить, почему ты не в постели?

А ты почему? Странный это вопрос от человека, который по ночам дерётся с тварями.

— Она меня искушала, – ответила Саша невпопад. Отец приобнял её, а тварь ведь тоже обнимала. – Говорила, что она и ты – одно лицо. И я ткнула её твоим ножом.