Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Гюрза, – и вот опять голос чужой, – Гюрза, а из тебя-то ничего не вынули?.. — Не знаю. Может быть, потом вернули. Я не помню. Да что это за мир такой? Что это за история, где человеку могут взять и вынуть смех вот прямо специально? Нет, у них в интернате тоже шикали, и некоторые куксились, типа вот той девчонки с кроликами, – не разговоришь. Но не всех же, не так же… — Мы же поможем, правда? Мы же их спасём? Ты за одну Сашу вон как трясся, а у неё и папа, и мама, и ты, и отец твой! — Я не знаю. – Гюрза сел на колени, на пол, к платьям. – Я не знаю. Если отец как-то вернул всё это мне, что там – смех, злость… Если он даже смог вернуть, это не значит, что мы сможем всем-всем детям. — Да почему? Как в интернате, так ты к этим мелким прямо бросился, шептал им что-то, они от тебя не отлипали! — Я… Ну что ты, что ты? Почему все видят ужас и ничего не могут сделать, хотя могут? Упала на пол тоже. Они никогда не выйдут. И платья так висят, как будто не они махали юбками. — Когда отец меня забрал, – сказал Гюрза, – я сначала не знал, что происходит. Я даже не знал, что он мой отец, хотя, конечно, сам себе придумал это. Ну, знаешь – сам всё принял за желаемое? Ну да, ну да. Это как мелкие верят, что их выберут на празднике. — А потом я… я думал: как же они здесь? Те, кто остался. Я не дружил ни с кем особо. А отец сказал, что может спасти либо меня, либо никого, и что похитить из Садов всех детей разом – это уже открытая стычка со светлым королём, а он не может её сейчас себе позволить. В тот кон на рубежах было неладно. А теперь я думаю: может, он просто ещё и не знал, как им всем смех вернуть? — Но мы уже вернули Саше! — Да, и я чуть всё не разнёс. Специально не получится. — А та любовь Алисина? Которая в розе. — Так она уже рассыпалась. И то нам с тобой пришлось поцеловаться. Ах вот как он об этом думает: «пришлось». Ну и пожалуйста, не очень-то и нужно. — Я не знаю, что делать. Бывают лёгкие условия, а бывают… Дай. Он про птичку, что ли? Та как будто ещё и таяла. Мокрая такая стала. Но ведь растаять для ледяной птицы не спасение? — Гюрза, если она растает… — Дай сюда быстрей! Схватил, зашептал ей. Тихо, тихо, ты хорошая, всё хорошо, никто не должен так с тобой… Тихо, ты маленькая, бедная, тихо, моё солнышко, никто не будет больше заставлять, всё хорошо, ш-ш-ш… Он убаюкивал птицу и покачивался сам. К груди её прижал. Я здесь, я здесь. Угу, жалей её, себя жалей. А сколько их ещё таких тут? Как же можно… А её в детстве только Катька и укачивала – ну и Слалом пару раз. Стоп, да зачем её-то детство, это память, что ли, действует? А у Катьки свои дела, свои подружки. То придёт, то не придёт. А на праздники вечно то на крашеное сядешь, то ляпнешь что-нибудь – «хоть стой, хоть падай, Лапшевич». А за Гюрзой пришли. И теперь он пришёл за этой с птицей. И за Сашей. А за ней самой никто… — И никто никогда меня не выбрал. — Тихо, тихо, тихо… Что? — Даже отец твой вытащил не просто так. Небось вон, чтоб тебе не скучно было. — Слушай… — Да нет, это ты слушай! Вы с Сашей… Вы все… Как объяснить-то? Все, у кого есть собственные взрослые? Все, за кем приходили? Все, кто не один? Если он будет так баюкать каждую птицу, она выбежит на лужайку и заорёт. И изобьёт траву. И снова заорёт. Сколько таких, за которыми не пришёл никогда никто! |