Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Ага, придёт Людвиг дочери смех возвращать – а мы с тобой уже тут как тут, витрины бьём. — Уже второй раз… Карина так никогда и не сможет вспомнить, кто из них в тот раз хихикнул первым, но шар Сашиного одуванчикового смеха подпрыгнул и закачался. — Иди, – позвал Гюрза, – иди, я помогу! И тут платье, белое Алисино платье, пошевельнулось. Как птица только что встряхнулась во сне. — Ой нет, – пробормотал Гюрза и встал. А платья шелестели: золотые, серебряные, пышные и простые… — Ой нет. — Ты чего, платьев испугался? Но вообще-то Карина и сама встала и попятилась. Платья всё колыхались в своих витринах: вот-вот сорвутся с места, полетят по коридорам и в наружный туман, и выше, выше, прямиком в чёрное небо. А птица всё сидела где сидит. И звон повторился снова. — Иди сюда, – Карина подставила ей ладонь, встала на цыпочки, чтоб достать, – иди, нам надо уходить! Птица только нахохлилась в самом углу. Она болеет? — Гюрза, помоги мне её снять! — Да говорю тебе: они всю жизнь мою тут жили! — Но ей плохо! Почему Олеандр лечит кроликов, а ты… Платья шумели. Платья рвались с места. Гюрза прижимал к себе шар – двумя руками. — Пойдём, откроем в другом месте, нас сейчас… Ну хочешь, мы потом за ней вернёмся?.. Где… Ну, глупое создание, иди сюда! Птица только забилась глубже в угол. Очень маленькая, очень холодная. Птицы должны быть мягкими и пушистыми. Гюрза нагнулся, подставляя спину: — Раз тебе так приспичило. Давай быстрее. Да говорю тебе, ей хорошо здесь! Карина скинула босоножки, забралась к нему на плечи. Ну, иди, иди!.. Птица как будто только тяжелее стала у неё в руках. Сунуть за пазуху, хотя какая пазуха у топика… И тут на Гюрзу налетело платье. Белый верх, розовая юбка, пышные банты, глубокий вырез. Гюрза только-только успел распрямиться, Карина как раз слезла – и теперь… Теперь он так шарахнулся, так замахал руками, что уронил шар. Осколки Сашиного смеха – застывшие белые пушинки – разлетелись по ковру. Но почему?.. — Ай, ненавижу, ненавижу! Платье напялилось на него сверху, кое-как, одна рука прижата к телу, другая торчит сверху, пышный кружевной ворот всё ещё полощется. — Дай помогу, – одной рукой она придерживала птицу, но второй-то, второй могла хотя бы дёрнуть платье вниз! — Отстань! – Гюрза шарахнулся и от неё; вот-вот закрутится на месте, как если уже окружили, но не знаешь, кто первым бросится. – Отстань, ты, это всё из-за тебя! — Но это просто дурацкая тряпка! Просто тряпка, Гюрза! Подумаешь, важность, да ей даже пыль не вытрешь, скользкая, как… Она рванула снова – за воротник. Платья, наверное, всё-таки портились даже там, в витринах, а может, им нельзя было наружу, и воротник с треском оторвался. А вон другое платье вылетело и порхает, а вон ожерелья… — Но мы разбили Сашин смех! И всё из-за тебя! Сам розовый, ещё темней, чем платье, глаза мокрые, Гюрза так рванулся от неё, будто собрался укусить. — Гюрза, да это я, ну? Мало ли что там тебя… — Какая разница?! На меня в тот раз надевали его так же, в несколько рук, и это не было смешно! Розочки эти… Выбрать самого мрачного или самого взрослого и нацепить цветочки. В интернате тоже так делали иногда – даже директор один раз сыграл для мелких Машеньку. Но ведь смешно должно быть всем, не только тем, кто… |