Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
Гюрза поднял фонарь повыше: — Ш-ш-ш! Ты слышала? Можно подумать, она тут криком кричала. Что-то звенело тонко-тонко, тоньше колокольчика. Пахло здесь старыми духами – как будто сирень старилась сто лет и пыль на ней и запах её помрачнели вместе с ней. Одновременно и сгустились, и засохли. А звон всё длился. А вдруг платья сейчас оживут? И затеют здесь танец, медленный и величавый, и юбки будут шуршать по расшитым золотом коврам, и рукава соприкоснутся? Что-то же должно звенеть… — Ну где же ты? – Гюрза приникал то к одной витрине, то к другой – смотрел, смотрел. – Карин, попробуй вспомнить про Сашу что-нибудь хорошее! — Она мне коленки вылечила! — Не то! Попробуй вспомнить, что она младше тебя! Да уж конечно, она младше! Сама всегда как будто на витрине, как будто слеплена из чего-то очень прочного и всегда готова сделать шаг назад и сказать: — Извините, я не это имела в виду. Как будто верит, что словами можно защититься, если сказать твёрдо и вежливо. Будто хочет отчертить себя от остального мира. В интернате такие мелкие уже вовсю пытались краситься, а чуть помладше – вешались на шею или, наоборот, не брали в игры. Писали в секретных тетрадках, расписывали запрещёнными цветными ручками. А эта – будто, если улыбнётся, мир расколется. — Смотри! В самой дальней витрине, в темноте, в углу, было выставлено белое платье. Самое простое. Ни жемчуга, ни блеска, даже кружев нет. — Смотри, – сказал Гюрза, – это Алисино. Оно на память тут стоит. — А остальные чьи? — Тоже Алисины. Она любила… любит театр, я не знаю почему. Но погляди же! Рядом с этим белым платьем ещё лежали ношеные туфли, и сумка мелкая, и какой-то светящийся стеклянный шар, набитый будто пухом одуванчика. Но звон-то, звон откуда? Что, Гюрза уже не слышит, что ли? — Иди сюда, – сказал Гюрза, садясь на корточки, протягивая руки к шару. – Иди, я помогу, это не страшно. Знаешь, Карин, со смехом же уходит разное. Способность выносить стыд, например. Или иногда сочувствие. Ты говоришь, она тебе коленки вылечила? Но она даже не подумала снять боль, а это ведь и нужно первым делом… — Она спешила к отцу. В одной из ниш, рядом с лампой, стояла статуэтка птицы. Из стекла. Но кто станет такую создавать – чтоб клюв под крыло? Что она вообще тут делает? А звон всё ближе, ближе… — Гюрза, смотри, какая странная! — Кто странный?.. Помоги мне позвать шар. — Что я тебе, стекло растворю? — А что, нет, что ли? С розой как-то получилось. Он стоял на коленях, ладонями упёрся в витрину и смотрел на шар. А Карина коснулась птицы – просто так, погладить. И тут птица встрепенулась. Это она, она звенела! Она пела! Может, стеклянные-то могут вести тихую мелодию, даже когда спят. Останется замерзающий звук. Как звук может замерзать? — Иди сюда, – шепнула Карина и подставила руки лодочкой, – иди сюда! — Кого ты там зовёшь-то? Птица была какая-то квёлая – даже не отпрыгнула. Снова нахохлилась, прижалась к лампе. Карина протянула руку – птица и не шелохнулась. Гюрза отвлёкся наконец от шара, оглянулся. — А, это? Да они всегда тут жили! В Садах то есть. Я не знал, что они ночуют в театре. А ты поможешь выяснить условие? — Но Людвиг же сам теперь сможет всё исправить. Послушай, эта птица что, болеет? — Это в стекло что-нибудь спрятать он всегда сможет, – отмахнулся Гюрза, – а вот обратно… А так бы Саша стала целой прямо сейчас, ну! |