Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Женщина-пастух, Карина. Да, я там её играл. Подумаешь, какие мы стали важные. Ладно, может, он просто устал, пока помогал Людвигу. Да они все устали. И туман этот ещё. Ай! Потёрла шею. В театр вела дорожка из белых камушков – Карина наклонилась, подняла один. Зачем-то сунула в карман. Гюрза промолчал. А всё-таки – в тумане хоть ступням тепло. В тех театрах, куда они дома ездили, надо было очень быстро сдать куртки в гардероб; под счёт, парами, проникнуть в зал, там рассесться и не галдеть. А Катька всё хотела посмотреть на сцену, когда на ней никого не будет. И потрогать занавес. И пройтись вот по этим узким коридорам, увешанным портретами, и заглянуть в буфет – Карина думала, что там тоже раздают макароны и суфле, но Катька сказала, что там только бутерброды с лепестками какой-то сёмги, и шоколад, и пирожные. Какая-то та сторона уже, а не буфет… Здешний театр был выстроен из тёмно-серого камня и оплетён плющом – точь-в-точь как башня Скорби, где они искали Сашу. Внутри – холод и тишина. Они вошли не с парадного входа – в ворота, между четырёхгранных фонарей, по широкой дороге, – а с чёрного крыльца, под козырёк. Ключ Гюрза снял с крючка рядышком: — Тут не воруют. Дверца поддалась без скрипа. Свет внутри не горел, и Гюрза сказал: «Ах, точно же» – и снял фонарь из-под козырька. Тот горел почему-то бледным светом – будто тумана напустили и заставили светиться. — Зачем вообще здесь фонари, если все дети спят? — Так принято. Странно, что сам театр белым не был. Они шли по истёртым красным коврикам и один раз почему-то по дощатому настилу. Никакого гардероба. — Зачем? – сказал Гюрза, когда Карина спросила, куда же тут вешать куртку. – Зачем, если в Садах вечное лето? Разве что если очень хорошо себя вести, пару недель будет зима. — Пару недель? — Ну да, чтобы каток был. И на День преломления света – чтобы строить крепости. — Снежные, да? Карина один раз запульнула в Антона снежком с ледышкой; и не то чтобы специально! То есть она хотела, чтобы удар вышел чуть сильнее, а не попасть Антону в нос и чтобы кровь текла. Антон потом до конца прогулки прятался от Слалом, прижимал к носу снег и вообще старался не попасться. Вроде Слалом в тот раз и не заметила… На стенах, каменных прохладных стенах – фонари и лампы с тёмными ручками. Тёмными – ну вот как памятники. — Гюрза, как называется? — А, это? Бронза. Лампы горели не все. Они с Гюрзой шли тихо-тихо – мимо низких детских стульчиков, мимо даже одной лошадки-качалки; мимо диванчиков на витых ножках; мимо картин – женщина в белом ест мороженое, мужчина в куртке с полосатыми рукавами жонглирует цветными шариками. В вазах на низких столиках сухие розы. Карина вдруг представила Алису – как она наклоняется к одному из столиков, сметает лепестки в подставленную ложечкой ладонь. Или пьёт что-нибудь из очень маленькой чашки, ради самого жеста, а не глотка – ну что там может поместиться? А может быть, она вела себя как некоторые: говорила, что пьёт чай или воду, а сама подливала в эти чашечки какой-нибудь коньяк. — Гюрза, – говорить получалось только шёпотом, – а здесь есть буфет? — Они потом на лужайке пили всякий сладкий мёд. — Гюрза, а что мы… И тут коридор наконец сменился залом – залом с витринами. А в витринах – платья. Длинные юбки и совсем короткие, изогнутые вырезы и ровные, высокие воротники, нет воротников. А где-то сеточка. А где-то юбка – будто растрёпанные лепестки гвоздики. Или будто чешуя. А где-то выставлены ещё туфельки – вот шёлковые с завязками, вот на каблуках, а вот с застёжкой в виде лилии. И везде блёстки, блёстки – как когда Людвиг погрузил пальцы в стеклянную крошку. Белые блёстки. Золотые. Кружево. И звон… |