Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
— Гюрза, Гюрза! А если Людвиг бы сейчас его надел? Она представила Людвига: вот это ровное лицо (хоть сейчас превращай в статую), взгляд (кто это тут осмелился на меня смотреть?) – и шёлковые розочки. Ой, нет, ему не шло бы. — Мне не было смешно, мне было мерзко, и ведь никто не понял даже, для всех это было как… Он плакал. И осколки шара, в который был заключён Сашин смех, медленно растворялись в воздухе. — Гюрза, смотри, ты их расколдовал же! — Каким образом?.. Да он же плачет как в последний раз, а всё равно уточняет. Какая разница, что они тут в вихре платьев, что звон усилился, что птица у груди аж жжётся – такая холодная? Её друг тут ревёт, а она ни по плечу не может врезать, ни обнять. Потому что никто не должен быть совсем один. Ни над кем не должны смеяться, когда он сам грустен. Бывает смех – и смех. Антон бы надел сам, ещё и ваты куда надо напихал бы. — Это ужасно, – сказала Карина тихо, – это ужасно, что с тобой такое было. Глава 17 Ветер стих. На ковре не было ни осколочка. Гюрзу трясло. Остатки платья обвисли на нём, будто он сто лет только их и носил, все углы обтёр. Пара других платьев валялась на полу – грустные тряпки с ненужной уже историей. — Я же могу его испепелить, – сказал Гюрза. – Ну, или мог бы на своей земле. Да? — Глянь, вон оно, само истлело уже всё. Платье и впрямь висело кое-как. Гюрза сам разорвал его достаточно, чтоб выпутаться. Позволил упасть на пол. Переступил. — И из-за этой тряпки я… — Ну так тогда-то оно тряпкой не было. Ты как? Он вытер глаза. — Прости. Я орал? — Ай, да кто не орал бы. Ты лучше скажи, почему птица холодная? — Вот привязалась же к какой-то мелочи. Они всегда здесь были, часть пейзажа! Он вдохнул глубоко. Закашлялся, потому что сирень царапала горло – старая сирень. — Почему я его не испепелил ещё тогда?.. Карина вытащила птицу, протянула. Такие пёрышки холодные. — Отец бы сам над ними посмеялся. Почему я… — Да тебе лет-то сколько было? А к ладони Гюрзы птица прижалась. Ну конечно – кто громче всех орёт, к тому и льнём! — Холодная, – сказал Гюрза, как будто Карина этого не сообщила только что. – Я и забыл, какие они. — Она болеет! Не должны они в ладонях… Гюрза пощекотал птице стеклянную шею. — Ну, пойдём. Хочешь – можем взять её с собой. — А Сашин смех вернулся к ней? — Ну да, шар же исчез. Только я не пойму, как это получилось. Нужно ведь выполнить условие, а мы даже не знали… — А что мы вообще тогда тут делаем? — Здесь? Ну, не среди зыбких витрин и ошмётков хищных платьев, даже не в театре, но здесь – посреди Садов? — Мы же пришли за Сашей, – Карина замерла, хотя Гюрза уже шагнул было в коридор. – Пришли за Сашей, потому что думали, что Людвиг не в себе. Он же теперь нормальный, ну или почти. Ты вот видел, как он её обнял? — Если уйдём, то второй раз не попадём. — Да, но одно дело – отнять ребёнка у кого-то, кто хочет его сожрать, а у кого-то, кто тебе не нравится, – это другое же!.. Пусть Алиса сама за ней приходит, если что, сама её уговаривает. Что она тебе, картошка? — Какая картошка?.. — Да игра есть – кидаешь что-нибудь другому как можно быстрее. Горячая картошка. Нам-то зачем её кидать Алисе? Людвиг её держит. — Не знаю, – Гюрза покачал головой, – не знаю, я ему и так не верю. Вдруг он сойдёт с ума на сей раз от позора? Пусть он доказывает, что достоин, а не Алиса. |