Онлайн книга «Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады»
|
И этот человек при каждой фразе то вслух, то мысленно поминает своего отца! Ему-то можно своего любить, а Саше нет, что ли? — Она же сама его выбрала. Она не хочет. — Она не хочет, потому что в нашем замке мой отец. — Ну вот и смысл тащить её?.. Ладно если б жизнь спасали… Из интерната тоже так переводили – хочешь не хочешь, а если прошёл отбор – вали туда, где хорошо. А будет тебе там лучше или не будет на самом-то деле – пусть не у нас головы болят. Как Гюрза не поймёт? — Извини. – Он всё думал о своём. Ну да, тебя саму верни в интернат да отведи в младшую группу – о чём подумаешь? – Прости. Мы с ней поговорим, по крайней мере. Никто не станет волочь за руку. — Точно не станешь? — А когда я… А, в башне! Но я боялся за неё. Сейчас-то проще. — А как считаешь, – то-то Людвиг потом удивится беспорядку, – как считаешь, Алиса теперь останется с твоим отцом или вернётся к Людвигу? — Что ты сказала?.. Да подумаешь, спросила. Про воспиталок только так все и гадали. Да, но ведь Ференц-то ему не воспиталка… — Я спросила, как думаешь: что Алиса? Она же за защитой пришла, а теперь особо не от кого. — Ты иногда ужасная. Вот спасибо-то! — Я даже подумал сперва, что ты опять… что говоришь не то, что хочешь сказать. Птица вдруг шевельнулась – раз, два, три… — Гюрза, она оживает! Ей лучшеет! Смотри, смотри, она теплеет! — А может, она от тепла умрёт? Но птица не умирала. Птица пропела: — Разозлись и пожалей меня. — Чего?.. Карина чуть её не выронила. — Скажи ещё раз, – приказал Гюрза, – скажи скорей: что-что мы должны сделать? «Кролики заболели». Девочка в саду. Это её голосом пела птица. — Пожалей меня! Скажи, что так со мной нельзя, ни с кем нельзя, потому что… А Гюрза начал вовсе даже не про девочку. — Так вот что сделалось со смехом Саши! Нет, ты понимаешь? Я, видимо, так себя жалел, что и ей чуть-чуть досталось. Закрылось условие. Если вместилище уничтожить, извлечённое вернётся. Нет, а я-то думал, в чём там… Да хватит тебе думать над загадками! Вернулось к человеку отнятое – вот и отлично. Только ведь есть же ещё дети, например. Но Карина не успела ничего сказать, Гюрза сам понял. — Это же смех, совсем недавно извлечённый. Ещё чей-то смех. А я даже не подумал. — Ага, и что теперь? — Теперь? Жалей давай! — Да почему я-то должна, сам и жалей! Вот бы сейчас этой птицей в стенку запустить. — Странно, – сказал Гюрза, – мы сами по себе такие были. Когда я здесь жил. Смеяться просто… ну, нельзя было. То есть мне казалось… Что там тебе казалось? Я тебе триста лет твержу, что эта птица – бедная, маленькая и несчастная, а ты мне что? «Элемент пейзажа»! То есть всех детей… Всех мелких, кто живёт в тех ровных домиках… — Гюрза, – сказала Карина и аж сама не узнала голос. Волосы иногда секутся и ломаются, и вот голос сломался тоже. – Ты говорил, их много там. Этих детей. И птиц. — Не знаю. – Он тоже всё смотрел на птицу у неё в руке. – Не знаю, может, не все птицы – смех? Может, не у всех… — И мы должны их всех найти. И всем помочь. По всем Садам и по всем этим кустам. — Как? Мы эту-то сейчас не можем пожалеть, а только злимся. Иногда так бывает: лучше бы не спрашивать, но говоришь как будто и не ты, как будто кто-то другой задаёт вопрос, а ты так, смотришь со стороны. |