Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 49 – Елена Ядренцева

Стопки из книг, большие и малые, медленно рушились. Стеллаж, тот самый, на который опёрся Гюрза, заскрипел колёсиками и медленно-медленно покатился в сторону выхода.

— Вот потому и надо учиться обращаться с камнем, – пробормотал Гюрза, вставая будто бы с трудом. – Если на каждую твою истерику замок будет так…

Пол дрожал. Стеллажи сдвигались с места, сталкивались, скрипели надсадно, как калитка на проходной в интернате. Что будет, если такой разгонится и впечатает тебя в стену?

— Ай, да дыши же ты, – Гюрза держал её за плечи, целовать, что ли, собрался, но нет – только стискивал пальцами, пытался заглянуть в глаза. – Дыши, Карина, ну! Я не хочу всё это снова ремонтировать!

— Это что, шутка, да?

— Я правда не хочу!

— А я хочу, чтобы с моей подругой всё было в порядке!

Его обсыпало штукатуркой; и волосы, и губы были теперь как будто бы в сахарной пудре, ею украшали иногда эти воскресные булки; да почему он не бежит? Оставил бы её одну – и дело с концом!

— Карин, Карин. Драконы испугаются. Помнишь драконов, мелкие такие, ну?

Он всё держал её за плечи, а мог бы и в челюсть дать. «Отстань, – хотелось сказать, – не прикасайся уже ко мне, никто не трогайте…»

Гюрза вздохнул, надавил ей на плечи, чтоб пригнулась, и со всей силы притиснул её к своей груди. Пуговица на его рубашке теперь так вжалась ей в ухо, что, наверное, навечно след останется. Ай. Неудобно же так стоять. Сердце стучит. Его?

— Ну тихо, тихо, – проговорил, качал её, как мелкую, а где-то там всё сталкивались стеллажи. – Тихо, дыши. Да найдём мы твою подругу, не отец, так я. Ну всё уже, ну всё.

Карина шмыгнула носом.

— У отца научился? Ещё мёд мне сотвори.

— Не буду я сотворять мёд, – возмутился Гюрза вполголоса, – не буду я сотворять мёд, не заслужила. Да, конечно, у отца. Ты дышишь, не трясёшься больше? Вот и молодец.

— Пусти, – сказала Карина, – плечи уже устали так стоять.

Она распрямилась, глубоко вдохнула. Книги и штукатурка. Груды книг. Один из стеллажей вдруг затрясся снова – и осыпался трухой. Книги попадали с грохотом.

Нельзя её пускать в приличные места.

— Хочу домой, – вырвалось как-то само. – Там я никому…

— Отец говорит, тебя оттуда так и так бы отослали в какое-то жуткое место. Здесь гораздо лучше.

— А что ещё он обо мне тебе сказал?

— Опять ты говоришь, что моя мама сама виновата, а отец – кретин. Кто бы вообще мог так тебя…

— Да для чего я вам всем?

— Перестань, – сказал Гюрза. – Я знаю, ты не это хотела сказать.

Змеи и жабы, жабы и змеи так и будут теперь падать из её рта. Подошёл Борис, качая головой:

— Целы?

— А ты?

— Да пустяки, – он оглядывал разрушения, и Карина уже готовилась сказать своё привычное: «Это всё из-за меня». – Да пустяки, стеллажом придавило.

— Надо к отцу, – сказал Гюрза. – К отцу иди, пусть вылечит!

— Что там лечить-то. Плечо я себе уже сам поправил.

— И всё равно, нужно…

— Не нужно, – сказал Борис. – Ох не нужно, молодой хозяин. Не люблю суету.

Локоть упёрся вдруг во что-то тёплое. Что-то горячее. Когда Карина была мелкая, она пробиралась иногда к Катьке в постель, и та прижимала её к себе, не просыпаясь, – так вот, Катька была такая же, вся горела. Пышные волосы лезли Карине в лицо. Но ведь здесь-то Катьки нет! Стоп.

Карина открыла глаза. Откуда жар? Не в постели, но рядышком. Стена нагрелась. Карина положила на неё ладонь, как раньше могла положить на руль велосипеда или на мяч: мол, это моё, это мне послушно.