Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 51 – Елена Ядренцева

— О, не тебе судить, что я в силах, а что нет!

Второй голос был голосом ночного гостя, никого иного. Так они с Ференцем знакомы? Они с Ференцем болтают как ни в чём?

Вдохнула глубоко и сквозь зубы выдохнула. Это же надо разыграть комедию с заклинанием: я не знаю, как снять, не знаю, что с тобой, решай сама! Небось, вместе смеялись. Небось, Ференц её потом ещё и передразнивал.

— Да дай же ты мне хоть глоток! Смотри, я мучаюсь, я весь иссушен, ты не видишь?

Это глоток чего требует гость? Карина прижалась к двери, но слышно почему-то стало только хуже. Пол остыл – она и вовсе успела забыть, что только что он с ней играл. Почему она слышит, но не видит? Провела по двери рукой. Узоры – пыльные.

И вдруг вместо двери перед Кариной оказалась комната. Вернее, дверь осталась – но прозрачная, будто бы кто-то вымыл из неё само понятие цвета и толщины заодно. За дверью были камин, и стол, и на столе миска с виноградом, и стул с высокой спинкой, и Ференц на этом стуле, и у его ног – ночной гость. Скорчился на полу. Вчера был статуя, сегодня – старое тряпьё, трясущееся, раненое. Как если бы из древней, сто раз выжатой, на нитки уже рассыпающейся серой ветоши в тёти-Анином ведре вдруг могла пойти кровь. Или если бы у этого, кто её донимал в ночи, открылись жабры на шее или на рёбрах и стало бы видно красное, красное мясо. Как его язык.

— Дай, – сказал ночной гость. Выдохнул всем собой, так, что шторы колыхнулись; выдохнул жаждой, когда очнулся в общей спальне и не сунешься вниз, на кухню, – Слалом дежурит, и весь ты будто набит бурыми скользкими пенками от супа, и кажется – никогда не будет больше ни ёлки, ни каникул, ни утра; или ещё – когда тебе четыре года и ты у всех спрашиваешь, не они ли твоя мама. – Дай же мне крови, о король, и я стану твой раб.

— Мне не нужно рабов, – сказал Ференц, – не издевайся. Ты сам можешь с этим справиться.

Волосы у гостя светились всё так же; невидимые жабры опадали и вздымались.

— Я не могу! – Он вскочил, не успел разогнуться – как попятился назад, и упал снова, и привстал, опираясь на локоть. – Я не могу, как ты не видишь!

— Плачь, если так легче.

Гость подвывал. Он уткнул голову в коленки и выл, раскачиваясь всё сильнее и сильнее.

— Ничего, – сказал Ференц, глядя куда-то поверх всего этого, куда-то на каминную полку, может, или на сто лет назад; глаза у него казались стеклянными, – ничего, ночь пройдёт. Ну тише, тише. А ты зачем на мою девочку наложил какую-то дрянь?

— А, ты уже понял, – гость говорил с трудом и облизал губы; язык на сей раз был будто почти нормальным. – Я думал: поведётесь… А как я хорошо темы заложил, а! Твоему сынку про мать, тебе про…

— Достаточно, – сказал Ференц и встал. – Ты приходишь сюда пережидать свои плохие ночи, ты требуешь моей крови, и ты же меня оскорбляешь чужими устами.

— Можно подумать, ты, – от спора сил у гостя будто прибывало, – можно подумать, ты у нас не нарушал.

— Н-да? Ну, не я сейчас валяюсь на твоём ковре.

— О, это временно, – заверил гость. – Я запомню, что ты мне не помог, и я вернусь.

— Если бы я дал тебе кровь, это тебя убило бы, – сказал Ференц и протянул гостю руку – помочь подняться, – и ты это отлично знаешь. А укусить меня ты уже пробовал, не смотри так.

— Фу, – сказал гость. – Это же надо иметь наглость быть таким невкусным.