Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 66 – Елена Ядренцева

— О. – Они столкнулись, и отец остановился и всмотрелся с недоумением, будто пытался опознать, его ли это дитя, а если его – то почему такое вдруг потрёпанное, или – сколько ей лет (невыполнимая задача), или – что это вдруг она здесь делает, если должна быть в классной комнате. Начистоту – в классной комнате они с мамой с недавних пор держали нитки. – О, дочь моя. Ну-ка… – Он зашарил по карманам, совсем некуртуазно, не дневным движением; раньше такое можно было видеть или за завтраком, когда отец забывался, или на пикниках, когда на свете оставались они трое. – Ну-ка… о, вот, возьми. У тебя что, занятия уже закончились?..

Саша подумала: это леденец. Сейчас он возьмёт и протянет мне липкую сладость в лиловой или розовой обёртке, будто я их ещё люблю, будто я не могу сама купить сколько угодно в городе, будто бы мне есть дело. Но отец протянул складной нож с красной ручкой. Сбоку торчал не до конца вдвинутый штопор.

— Да бери же ты. – Её молчание он почему-то всегда принимал за возражение. – Используй, когда будет нужно. Против всех, против любого, кого знаешь, понимаешь?

Саша не очень-то понимала, как можно против всех использовать штопор, но нож взяла. Ручка после отцовской ладони была немного влажной.

Нож этот она положила под подушку, и штопор так и топорщился вбок – как мамин локон. И вот теперь вдруг мама призывала…

— Нам нужно уйти, понимаешь, ну? Совсем уйти. Развод потом, не развод, какая разница, а? Буду светлая беглая жена. Давай вставай, собирайся.

— Мам, зачем?

Мама уже вскочила и принялась осматривать её спальню – о, как же Саша это не любила. Мама видела: пыль, забытые чашки, какие-то вечно не те платья (или не там хранящиеся), книги тоже не очень те, и свитки в беспорядке почему лежат.

— Мам, что, игра началась?

Этой игрой мама пугала Сашу чуть не с детства. В игру – говорила мать – всё ускоряется. В игру случается всё что угодно. В игру нельзя стоять на месте. Ты точно проиграешь, но тебе будет весело, по крайней мере.

— Пошли, пошли!

У мамы, оказывается, был за спиной огромный полупустой мешок, и в этот мешок полетели сейчас: Сашин любимый белый плюшевый дракончик, носовые платки, носки – мам, это ношеные! – платье, ещё одно платье, лист бумаги…

Нелегко сохранять здравый смысл, когда мать, будто злая фея, является однажды на рассвете и сгребает в мешок всю твою жизнь.

— Мам, ты с ума сошла?

— Пойдём, пойдём, там разберёмся! – Мать махала рукой, и серьги на ней были какие-то самые простые – кольца, и не понять ещё, из серебра хотя бы или нет. – Просто хочу, чтоб у тебя было хоть что-нибудь на память на твою несчастную, понимаешь?

Тут Саша выбралась наконец из постели, поскольку мать полезла уже в ящики стола, и закричала:

— Мама, ну мам, ну дедушка расстроится!

— А мы к дедушке и идём, – ответила мама неожиданно спокойно, но ящик всё-таки задвинула. – Не ори мне тут.

Таким образом, в первую важную дорогу своей жизни Саша выступила в одном чулке, с грудой ненужных вещей, не выспавшись толком и не причесавшись. Потом мама расскажет: так всегда бывает, и хорошо ещё, что им не пришлось бежать через подземный ход, – но тогда просто шла с блестящими глазами, и Саша впервые в жизни замечала под ними синяки. Не исключено, что раньше мама просто замазывала их во сне, не просыпаясь или вставая рано-рано, пока отец ещё спал, это было бы в её характере; но также Саша знала, что мама выглядит безупречней всех, а в тот день – нет, не выглядела. Тяжело дышала. Оглядывалась, будто отец мог послать погоню и будто и так не нагнал бы их в своём же королевстве. Не нагнал.