Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 67 – Елена Ядренцева

Потом, уже став взрослой по своим меркам, Саша думала: худшего дня для первой встречи с Ференцем и вообразить было нельзя, и, конечно, поэтому он им и повстречался. Как иначе.

* * *

— Мама, мы что, пойдём через лес?

— А через что же нам ещё идти?

Каждая нянька и каждый учитель, каждая книжка и каждый не учтённый дворцом приятель, от сына поварихи до дочери торговки курами, знали и повторяли как молитву: в лесу – разбойники. Поэтому, если Саша туда отправится, пускай считает себя выпавшей из жизни навсегда. Из игры выпавшей (этим пугали те, кто знал про игру, а знали не все). Лучше изорвать платье, лазая в кустах, лучше поцеловаться с сыном конюха, лучше, в конце концов, потребовать сердце самого конюха (случались в древности такие прецеденты), – всё лучше, чем пойти в лес. Лес – запретен. Саша любила изучать запреты, но этот обойти так и не смогла. Поразительно всё-таки, как трудно найти время на свои дела, если вы вдруг наследная принцесса.

— Мам, там разбойники, вообще-то.

Вот наступает же какой-то такой возраст, когда родители сходят с ума. В четыре ваших года всё ещё нормально, в семь – нормально, к десяти начинает трескаться, а в двенадцать ваша же мать вдруг жмёт плечами, на которые всё ещё взвален мешок, и говорит:

— Да пусто там сто лет, они ушли. Зато отец наш туда точно не пойдёт.

— А что мешает ему подстеречь у опушки?

— Не успеет обойти. Это если вообще он нас с тобою хватится в ближайшее время.

Тут Саша даже замерла на месте, хотя они шли в высокой траве и Саша не хотела останавливаться, пока эта трава не сменится хотя бы хвоей. Коленки уже все были в царапинах. Мама увидела не сразу, всплеснула руками: ой, да конечно, надо было брюки надеть, ну что ты, что ты! – но на самом деле она и сама возражала против брюк, и сама шла в белом платье. Они обогнули фонтан, миновали садовый лабиринт – чем старше Саша становилась, тем скучней он делался, потому что кусты там были ниже её роста, – прошмыгнули к ограде, чуть ли не прижались к старым камням, и мху, и вьюнкам кое-где, розовым вьюнкам, – а потом мама отперла калитку. Чёрную, кованую, заржавевшую уже. Вокруг валялись прошлогодние сухие листья – вернее, уже мокрые после зимы, рыже-коричневые, слежавшиеся.

— Вы с папой говорили, ключ потерян.

— Ой, да верь нам больше.

Но если верить нельзя ни отцу, ни матери, то кому тогда? Саша старательней стянула хвост. Вообще-то разноцветные резинки – тоже предмет, которого во дворце быть не должно, но отец приносил откуда-то и молча оставлял на зеркальном столике. Чёрные, розовые, голубые. Эта была чёрная.

Что мама вообще сделала с отцом, что он не понял, что они бегут?

Лес простёрся над ними, как чёрный бабушкин платок. Саму бабушку Саша не помнила, а вещи её – да, отец хранил их, и все они резко пахли пижмой и зверобоем. Чёрные, строгие, лишь иногда с цветочной вышивкой. Мать поджимала губы, завидев Сашу, укутанную в бабушкину шаль, но ничего не говорила. У них с отцом как будто шёл свой разговор – всё время, от заката до рассвета, и Саша в нём нужна была как повод, не как участник. Дворец делился на комнаты отца и комнаты матери, и иногда они менялись, и Саша прибредала в какую-нибудь, надеясь, что она будет пустой, но там, к примеру, отец бросал дротики в дедушкин портрет. Метко бросал – рука у него была верная. От папы у Саши была мёртвая бабушка, от мамы – живой дедушка.